Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 38)

Он, Пуйдж – курица, одна из обреченных миллионов.

Он, Пуйдж – еда для вечно прожорливой и всегда голодной системы, которая такими, как Пуйдж, и питается, заглатывая по сотне зараз, вытягивая из них все полезные вещества и соки, а негодные останки, прогнав их по мрачным зловонным закоулкам кишечника, выбрасывает из широкого, как тоннель метро, грязного смердящего ануса.

Да что там говорить, Пуйдж, признался он себе, так и есть: тебя сожрали, как самую пошлую пернатую, переварили и высрали к чертовой матери вон! Смирись и привыкни!

Судьба всякой курицы, сказал он себе – быть съеденной и пойти на удобрение. Ты курица, Пуйдж – привыкни и смирись!

Так к человеку приходит смирение – отметил, усмехаясь, он. Важно понять, что ты курица, и дело в шляпе: смирение у тебя уже есть.

Впрочем, даже подобного рода рассуждения не способны были надолго вогнать его в ступор. У него просто не было времени – страдать, созерцая собственное страдание. Дело, которым он был теперь занят, отнимало у него все свободное время – но летопись банковских злодеяний росла, подбираясь к текущему году.

«Зачем тебе все это нужно?» – спрашивал он иногда себя. Спрашивал – и не мог ответить. Я не знаю, зачем, но уверен на все сто: я должен заниматься этим. Должен, и все тут – заключил, в конце концов, он, и продолжил работу.

К десятому дню мая он внес в летопись все ипотечные самоубийства за 2014-ый, не так давно начавшийся год, а затем тщателльно пересчитал общее количество попавших в его книгу смертей – их оказалось ровно восемьсот девятнадцать.

А одиннадцатого мая он получил еще одно извещение. В течение двух недель ему предлагалось добровольно освободить не принадлежащий ему более дом – в противном случае на день пятнадцатый он будет подвергнут принудительному выселению…

Глава 14. Рыжая Биби

Монастырь Монсеррат, 13—30

Открылись алебастровые Врата Ангелов.

В упор Пуйдж наблюдал тонкую, длинную, нервную, как у спятившего гуся, шею впереди стоящего мужчины, ноздрями забирая в себя запах его испуганного пота. Да, да, так и есть: лихорадочный и резкий аромат страха не спутаешь ни с чем. Человек впереди боялся – и боялся всерьез.

Такое здесь, в Монастыре, настигало многих – страх. На то имелись свои причины: помимо тех, кто знал, куда и зачем идет, и готовился к этому заранее, и приходил – подготовленным, были и другие: люди, слетавшиеся к Черной Мадонне праздничными отпускными мотыльками, на еще одну программную достопримечательность – и только.

Нередко такие являлись сюда, одержимые неукротимым духом противоречия, заложенным в самой человечьей природе – являлись будто для того лишь, чтобы иметь потом железную возможность сказать: ну, ездили мы в этот монастырь, ну, видели Черную Мадонну – и ничего такого особенного не произошло! Не грянуло. Не случилось.

Где они, обещанные чудеса?! Не было их, и нет, и быть по определению не может! Есть – умелый маркетинг и правильная реклама, рассчитанные на легковерное и легко внушаемое стадо. И, как результат, массовое помутнение в неокрепших мозгах. Зомбирование, одним словом – и ничего более. Обыкновенные поповские штучки!

Пуйдж и сам не был фанатически религиозен – как и многие его ровесники. Скорее даже наоборот – слишком уж перекормили испанцев католицизмом в прежние, подперченные инквизицией, века: так, что жгло от рождения, не лезло больше в рот и вываливалось упорно наружу.

Нет, в Бога он веровал, Библию, понятное дело, читал и многие места из нее мог цитировать наизусть – но рьяным католиком назвать себя ни в коем случае не рискнул бы. Однако он родился в Каталонии, он бывал, как и каждый его земляк, у Черной Мадонны с детства – и потому из собственного опыта знал, что «поповские штучки» совершенно в этом случае не при чем. Он сам, если на то пошло, активно их недолюбливал – эти самые «штучки».

Монсеррат же и Черная Мадонна – другое. Совсем другое! Жаль только, что словами этого не объяснить. Есть понимание души – а душе не нужен каталонский, испанский, русский, английский или немецкий язык: у души своя универсальная кодовая система.

Есть место, избранное не случайно. А в месте этом – возможность пробиться к небу напрямую, без посредников – без хождений бесконечных по инстанциям и бюрократической пытки-волокиты. Да, да, прямо к небу – к тому самому небу, на мягких прохладных подушках которого, осиянный оранжевой вечностью, есть единственный и единый Бог: тот, что для всех одинаков, и для каждого – свой.

А Моренета, Черная Мадонна Монсеррат – канал и проводник. Проводник, дающий такую возможность: поговорить. Поговорить, зная, что тебя услышат. Услышат и поймут, как есть – без испорченного телефона и многолетних очередей в приемной. Поймут и помогут – обязательно поймут и помогут. Подскажут, укажут, дадут знак… Конечно же, он, по косноязычию своему, выразился не теми словами, коряво, невнятно и бледно – но, видит Всевышний, как мог, так и сказал, и душой не покривил – ни в полградуса!

Здесь, на Монсеррат, помогут, направят, укажут путь – вот только и с тебя спрос будет особый. Ни изворачиваться, ни лгать, ни лицемерить тебе здесь не дадут. И внутрь себя заглянуть заставят – да так глубоко, как ты до того никогда не заглядывал. Это ведь дебри нехоженые – твое нутро. И продираться через этот бурелом – не из простых и не из приятных занятие! И не из привычных тоже – со многими здесь в первый раз это случается.

Потому как если другим врешь по необходимости и время от времени, то себе – с удовольствием и редким постоянством. На этом стоит человек – животное изощренное и слабое. Вот только здесь этот фокус с самовраньем не пройдет, не стоит даже пытаться – такое это место!

И, каждый, переступая порог Церкви, неизбежно начинал понимать это. Понимать и ощущать, как здесь, в близости Черной Девы, высыхает и осыпается враз пустой и мертвой шелухой все внешнее и напускное. И уже неважно даже, чьим молишься ты богам – и молишься ли вообще.

Важно то, что у тебя внутри. То, о чем ты, возможно, и не догадывался даже – пока не попал сюда. А зачем нужны они, эти сеансы голой правды – ну, здесь все просто! Для Пуйджа, который в силу своей основательности привык каждой вещи определять свою законную полку, и когда-то детально осмыслил и этот момент, ответ был ясен и прост. Прежде чем коснуться вселенского шара в руке Моренеты, ты обязательно должен понять, кто ты есть. И имеешь ли ты право – просить. И достоин ли того, о чем просишь. И нужно ли тебе вообще – то, о чем ты просишь.

Многие, побывав здесь, так и уходили, не попросив ни о чем. Не такое это простое дело, оказывается – беседовать с небом. И не каждый в состоянии – до беседы этой себя довести.

Не раз и не два наблюдал Пуйдж, как человек в очереди принимался, внезапно и вдруг, без всякой видимой причины бесноваться, рычать, выть, скулить и плакать на чужие, не его голоса, как стремился выдраться всеми своими когтями-ногтями из плотной людской массы…

Не раз и не два приходилось видеть Пуйджу, как, приближаясь к Черной Мадонне, враз старел человек, делаясь меньше, вжимаясь внутрь себя и врастая в мраморный пол… Как свинцовой, внезапно упавшей безжалостной плитой истины стирало с лица все и всякие выражения, оставляя одно – смятения и страха, и одну же, завязшую в непослушных губах фразу: я не готов, выпустите, я не готов, дайте мне уйти, не готов, не могу, не готов…

А и то: не каждому под силу, когда студенисто-нежную, самому себе почти неизвестную субстанцию эту – душу – заголят до самого дна да начнут светить-просвечивать насквозь… Такое увидеть можно на этих снимках, что поседеешь враз! Не-е-т, не каждому это под силу – душу сводить на рентген!

Не каждому, и не только здесь – а вот рыжая Биби смогла. Совладала. Справилась.

***

…На следующий день после того, как Пуйдж получил предписание собрать свое барахло и выместись из дома в две недели, Биби нагрянула вечерком к нему в гости, чего не случалось уже давно.

Было без четверти одиннадцать: колокол прозвонил три раза – и сразу вслед за ним закурлыкал дверной звонок. Пуйдж, расположившись у камина, слушал старый, с Клинтом Иствудом, вестерн, изредка заглядывая в экран, и чистил винчестеровский карабин: медитативная возня с оружием всегда его магическим образом успокаивала. Как раз тогда рыжая Биби и явилась.

Отворив, Пуйдж удивился: Биби вырядилась в кремовое, до щиколоток, вечернее платье, облегавшее ее тонкие чресла змеиной, без единой складки, шкурой, а личико себе нарисовала так, что с расстояния в два метра вполне могла сойти за голливудскую полудиву, вышедшую с годик назад в тираж и привыкшую топить одиночество в обманчиво-бодрящих мохито.

Пуйдж удивленно цокнул: испанки красятся и наряжаются исключительно в трех случаях: на свадьбу, похороны или первое причастие – и четвертого здесь не дано.

Пока он гадал, какой из поводов наиболее вероятен, Биби, отодвинув его угловатым костяным плечом, безбожно виляя отсутсвием бедер, оставляя за собой ароматный шлейф алкоголя и духов, проследовала в дом. Все-таки неспроста на ум Пуйджу пришел мохито – соседка его была в основательном подпитии. Такой Биби Пуйджу видеть еще не приходилось.

– Выпить мне дай! – не совсем связно велела она, и Пуйдж, стрекотнув, повиновался.