Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 37)
Интернет, с бесстрастием истинного самурая и скаредной точностью еврея-ростовщика механически фиксировал все, что когда либо в него попадало – но масштабность и хаотичность информации поистине подавляли.
Очень скоро, оказавшись погребенным под этой Джомолунгмой разрозненных фактов, Пуйдж понял, что нужна система – если он желает как следует во всем разобраться. Нужна – значит, будет!
Он отправился в китайский магазин на Каррер Майор и приобрел крупноформатный, толщиной в два пальца, альбом.
Задумка его была проста по замыслу, но глобальна по количеству материала, который предстояло переработать: он решил собрать воедино и выстроить в строго хронологическом порядке информацию о всех, абсолютно всех самоубийствах, совершенных на почве ипотечных кредитов в Испании – все, что удастся разыскать. Такой статистики, как он уже убедился, никто не вел – что же, он восполнит пробел.
На первую страницу он от руки внес запись о серпентологе, открывая таким образом долгий список совершенных банками убийств. Теперь Пуйдж знал имя человека, которого он сменил на посту жертвы: звали его Давид Хурадо-и-Серрат. Кое-какие необходимые детали он уточнил у Биби, еще раз позвонив ей; кое-что обнаружил в сети, а фотографию ученого нашел в одной из коробок на чердаке.
На снимке змеевед – естественно, с обвившей шею его змеей, концы которой свешивались на грудь ученого, словно пара сыровяленых колбас в экзотической упаковке – был смугл, седовлас, высоколоб и печален. Похоже, он предвидел скорый конец. За спиной его, вплоть до низкого горизонта, простиралась саванна. В глубине фотографии унылым подъемным краном торчал одинокий жираф.
Забавно, отметил для себя Пуйдж, что сеньор Пунти, рассказывая о смерти серпентолога, не очень-то, если разобраться, и наврал: его на самом деле ужалила до смерти змея, ядовитее которой нет в природе, да и противоядия против которой не придумано – банк.
Фотография ученого тоже была добавлена на страницу.
А далее – началась кропотливая работа в мировой паутине.
Старенький принтер, давно дышавший на ладан, трудился без перерыва, исполняя хриплую лебединую песнь в стиле «death». Пуйдж без устали отыскивал все новые и новые свидетельства смертоносной деятельности банковских организаций, распечатывал их и подклеивал в разбухавший, будто от крови, альбом.
Постепенно начала вырисовываться общая картина. Из года в год, из месяца в месяц, начиная с 2009-го, количество ипотечных суицидов возрастало. В 2011-м таких случаев было до десятка в месяц, а в 2012-м они происходили через день, а то и чаще.
И ведь это еще далеко не все – надо отдавать себе в том отчет. Это лишь то, что когда-то попало в интернет. А какой процент от действительного числа самоубийств остался за кадром? Не исключено, и скорее всего, что на деле их втрое, вчетверо, а то и вдесятеро больше!
Однако, и без того сага, какую слагал он, выходила весьма мрачной.
С самого начала Пуйдж понимал, что скупых данных: имя, возраст, город проживания, семейное положение, дата самоубийства – мало. Мало! Их недостаточно для того, чтобы всякий, кто откроет эти страницы, понял: за каждым именем стоит живой человек. Стоял живой человек – пока банк не отнял у него все и не заставил лечь в могилу.
И снова ему помогала сама действительность: в наши дни подавляющее большинство живущих имеют свою виртуальную копию, а то и не одну. Убиенные банками, как убедился Пуйдж, не были исключением. В социальных сетях, отталкиваясь от минимума необходимых ему данных, он мог легко отыскать все остальное.
«Анна-Мария Торрес-и-Грау, 49 лет, разведенная, имевшая двоих детей: сына шестнадцати лет и дочь четырнадцати, проживавшая в Барселоне на улице Гран де Грасиа, совершившая самоубийство 14 февраля 2011-го, за день до выселения – этого было более чем достаточно, чтобы найти виртуального клона Анны-Марии в недрах детища Цукерберга.
И можно было узнать, что Анна-Мария состояла в разводе, любила пеший туризм, испанскую гитару и фильмы Квентина Тарантино; ей нравилось готовить и ходить на футбол; она обожала двоих своих детей: солнечноголового крепыша Хавьера и смуглую, тонкую, с восточными глазами, красавицу Миранду; она и сама была хороша собой и наверняка нравилась своему бой-френду, нагловатому типу с глазами сутенера – Анна-Мария была живым, веселым и хорошим человеком, черт побери! Она была – пока ее не убил банк.
Чаще всего, как убедился Пуйдж, виртуальный клон прекращал активность много раньше, чем человек совершал самоубийство – обычно, с началом серьезных проблем, после которых становилось не до клонов. Зато долго еще после того, как тело самоубийцы обращалось в печи крематория в прах, интернет-страница с его застывшей в последнем счастливом дне жизнью продолжала существовать – что и требовалось Пуйджу.
Безликие самоубийцы обретали лицо, плоть и кровь – ту самую кровь, которой забрызганы были страницы его книги.
Поняв, что он действительно создает своего рода книгу, а точнее, осиянную льдом и холодом смерти летопись черных банковских дел, он задумался о названии – какая же книга без имени? – перебрал с десяток вариантов, но к окончательному решению так и не пришел, отложив его на потом.
Летопись его росла, вбирая в себя сотни смертей. Смертей, произошедших только оттого, что банк ограбил их, суд – подтвердил законность грабежа, а государство бросило подыхать на улице. Пута мадре! Будь прокляты эти твари в веках!
Вскоре Пуйдж осознал, что избранное им занятие – не из легких. Совсем нет! Все одно, что гулять по кладбищу. И не просто гулять: отыскивать нужные могилы, раскапывать их и вскрывать гробы, извлекая покойников на свет божий, чтобы сфотографировать и внести фотографии в каталог – а затем похоронить их снова.
Кладбище это пугало бесконечностью. Слишком много их было – покойников, и слишком много – гробов. И все поднятые им из гробов мертвецы были ему уже не чужими – но родственниками по несчастью. Таким же, как он, с одной незначительной разницей: они прошли все стадии, включая финальную, а он подзадержался временно у последней черты. Временно. Потому что и он, вот-вот, совсем скоро, может быть, завтра, получит ту самую бумагу, где ему предложат выметаться – и как там все сложится дальше? Какой выбор сделает он?
Приходя в мыслях к неизвестному этому краю, он мрачнел и тихонько скрежетал крепчайшими зубами: от внезапного холода и страха. Нет, об этом лучше пока не думать вовсе!
Чтобы отвлечься, Пуйдж продолжал вычитывать шкаф серпентолога.
Остались лишь естественные науки – и, естественно, главным образом, зоология.
Особенно запала Пуйджу в душу небольшая научно-популярная книжица, в которой ему просто и увлекательно поведали, что ученые, дешифровав протеины костных тканей королевского тираннозавра – редкостной плотоядной твари, жившей 68 миллионов лет назад, пришли к однозначноиму выводу: именно эти древние хищники являются предками современных индеек и кур.
За один вечер Пуйдж прочел книгу от корки до корки, разглядывая с интересом красочные детальные иллюстрации – но спал в ту ночь особенно беспокойно.
Снился ему бетонный, со стенами под самые облака, но без крыши, курятник, а в самом центре его – башня на сотню зеркальных, тонированных в чернь этажей. В темном засранном низу копошилось бесчисленное куриное поголовье, и среди прочих сам он: курица-Пуйдж.
Из башни же то и дело выматывались те самые, хищные-стозубые, всегда жрущие и вечно голодные – монстры. То-то начиналась потеха! Заполошный куриный народец кидался в смертном ужасе врассыпную, ища призрачного спасения – а толку? Монстр – он и есть монстр, и не курице с ним тягаться.
Клацали славные убойным арсеналом челюсти, эхом ответным рыкало довольно и ждуще из бездонного зверьего нутра… Перья куриные, гребни, клювы, лапы и хвосты так и летели во все стороны. Похрустывали жалко и нежно кости на конических убийцах-зубах – не было, не было у кур ни малейших шансов!
И, как всегда бывает это во сне, особенно беспомощен и жалок был сам он, курица-Пуйдж, не метавшийся, но ползавший обреченно под когтистыми лапами хищников. Если прочие пернатые поспешали вполне бодро, хотя бы ненадолго оттягивая бесславный конец – медлительный курица-Пуйдж с каждым прыжком будто залипал своим желтыми, как цвет стыда, лапками в персональном желе, и выбраться из него исхитрялся далеко не сразу. Экая напасть!
И хуже всего было ожидание: вот-вот, сейчас, клацнет сверху совсем рядом, а следующий клац будет последним – вот-вот! В конце концов, когда ужас сна сделался невыносим, под собственной, липкой от крови, тяжестью выдавливаясь в явь – Пуйдж в тоскливом раздрае и проснулся.
Проснулся не человеком, но курицей – и полдня еще ходил с острейшим этим чувством, проводя то и дело по коже рукой: не проклюнулись ли наружу стыдные перья? Вот ерунда какая, повторял то и дело он, пытаясь стряхнуть дурацкое наваждение – но сон-то был вещий!
Сколько бы не тешил он себя иллюзиями, что мир един для всех и состоит из одинаковых, более или менее, людей, и тот же Кадафалк, Пунти, Корочка или Сагарра, или даже сам Президент или Король – в общем, родственные ему, из крови и плоти, существа – все не так. Сходства между ними и Пуйджем не больше, чем между курицей и тираннозавром. Потому что есть два мира, и два типа людей. Есть куры, а есть тираннонзавры.