Сергей Вяземский – Дело о пропавшем экипаже (страница 4)

Лыков окинул его долгим, оценивающим взглядом. Взъерошенные волосы, горящие глаза, но за всем этим – острая, сосредоточенная мысль. Этот газетчик был не просто охотником за жареными фактами.

– Пройдемте в мой кабинет, – сказал он неожиданно для самого себя.

В кабинете Лыкова царила та же безупречная тишина и порядок. Орлов с любопытством огляделся. Это было святилище логики, полная противоположность его собственному хаотичному миру. Лыков молча сел за стол, сложил руки и приготовился слушать. Этот жест – спокойное, уверенное ожидание – действовал на собеседника сильнее любого допроса.

– Экипаж нашли, – начал Орлов без предисловий. – На Васильевском. Я знаю. Мои люди видели оцепление. Он пуст. Кучер пропал. Тоже знаю. Вы сейчас будете говорить, что это тайна следствия. Но у меня есть кое-что для вас. Кое-что, чего нет в ваших протоколах.

– Я вас слушаю, господин Орлов.

– К Брюханову наведывались гости. Ночные. Странные. Двое мужчин с военной выправкой и иностранным акцентом. Последний раз – за день до происшествия.

Лыков не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но Орлов почувствовал, как изменилась атмосфера в комнате. Воздух стал плотнее, тишина – напряженнее. Следователь смотрел на него так, словно видел не его лицо, а какие-то невидимые шестеренки, которые пришли в движение за его словами.

– Откуда у вас эти сведения? – голос Лыкова был ровным, но в нем прорезались стальные нотки.

– У хорошего журналиста, как и у хорошего следователя, есть свои источники, – уклонился Орлов. – Важно не «откуда», а «что». Эти люди – не революционеры. Они не похожи на тех, кто стал бы возиться с подпольной типографией. Это выводит ваше расследование на совершенно другой уровень, не так ли?

Он попал в точку. Лыков молчал, но его мозг уже работал с бешеной скоростью. Голландская бумага из Министерства финансов. Краска из Экспедиции. Таинственные иностранцы с военной выправкой. Пропавший экипаж был не целью. Он был инструментом. Отвлекающим маневром, дымовой завесой. А настоящий груз… настоящим грузом мог быть не печатный станок.

– Что вам нужно, Орлов? – спросил он прямо.

– Информация. Я даю вам наводку, которая меняет все дело. Взамен я хочу знать, что вы нашли в экипаже. Не для печати. Пока. Для понимания. Я хочу понять, во что я ввязался.

Это был честный торг. Обмен компетенциями. Лыков, мастер фактов, и Орлов, мастер слухов. Два разных метода, стремящихся к одной цели – истине. Лыков несколько секунд смотрел на репортера. Он рисковал. Любая утечка могла спугнуть дичь. Но он также понимал, что в одиночку, в рамках официального расследования, он может упереться в стену молчания и саботажа, особенно если дело касалось «людей с выправкой». Орлов, со своей способностью проникать повсюду, мог стать его глазами и ушами там, куда официальный доступ был закрыт.

Он медленно открыл ящик стола и достал сложенный вчетверо носовой платок. Он развернул его. На белой ткани лежали две его улики: синяя крупица краски и желтоватый обрывок бумаги.

– Это все, что они оставили.

Орлов наклонился, и его глаза расширились. Он не был экспертом, но даже он понимал, что это не похоже на детали контрабандного станка.

– Это…

– Типографская краска высшего качества и фрагмент голландской бумаги верже, – закончил за него Лыков. – И то, и другое используется в государственных учреждениях для печати особо важных документов.

Орлов выпрямился и присвистнул.

– Государственные бумаги… Иностранные агенты… Господи, так они украли не станок! Они украли… что? Деньги? Чертежи? Секретные донесения?

– Вот это нам и предстоит выяснить, господин Орлов, – Лыков аккуратно свернул платок и убрал его. – Вы дали мне ценную информацию. Взамен я даю вам совет. Будьте осторожны. Те люди, о которых вы говорили, не любят, когда суют нос в их дела. И в отличие от меня, они не станут приглашать вас в кабинет для беседы.

В его голосе не было угрозы, лишь сухая констатация факта. Орлов кивнул, впервые за весь день ощутив себя не всемогущим репортером, а человеком, ступившим на тонкий лед над черной, бездонной водой.

– Я всегда осторожен, – сказал он, хотя оба понимали, что это неправда.

Он встал, чтобы уйти.

– Орлов, – остановил его Лыков, когда тот был уже у двери. – Ваш источник. Он надежен?

– Как швейцарские часы, – усмехнулся Дмитрий. – Когда их хорошо смажут.

Он вышел, оставив Лыкова одного. Следователь еще долго сидел неподвижно, глядя на пламя газовой лампы на своем столе. Тени в кабинете сгустились, стали глубже, словно сами стены впитывали в себя тяжесть новой, пугающей догадки. Дело о пропавшем экипаже купца Брюханова закончилось, так и не начавшись. Теперь перед ним лежало совсем другое дело. Дело, в котором переплелись интересы разных государств, где на кону стояли не деньги, а государственные тайны. И где цена ошибки измерялась не годами тюрьмы, а человеческими жизнями. Его собственная жизнь только что стала одной из них.

Цена газетной строчки

Второй визит в особняк на Миллионной разительно отличался от первого. Утренняя суета схлынула, оставив после себя тишину, густую и вязкую, как остывающий кисель. Тяжелые портьеры были задернуты, и в полумраке гостиной, где пахло вчерашними сигарами, пылью и невысказанным страхом, позолота на мебели казалась тусклой, а пухлые амуры на картинах взирали на посетителей с циничной усмешкой. Самого Захара Игнатьевича Брюханова они застали не в вольтеровском кресле, а за массивным письменным столом в кабинете, уставленном фолиантами в тисненых переплетах. Он не сидел – он врос в него, словно пытаясь спрятаться за полированной дубовой столешницей от всего мира. Его лицо, вчера лишь одутловатое, сегодня приобрело землистый оттенок, а под бегающими глазками залегли глубокие, фиолетовые тени. Перед ним стояла почти нетронутая чашка с остывшим шоколадом, на поверхности которого застыла тонкая пленка.

– Снова вы, – выдохнул он, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация неизбежного. – Я все сказал. Ищите кучера, ищите воров! Что еще вам нужно от честного коммерсанта?

Арсений Лыков молча снял пальто и перчатки, положив их на краешек стула с безукоризненной аккуратностью. Он не стал садиться. Он предпочел стоять, возвышаясь над купцом, как судья над подсудимым. Рядом с ним, источая опасную смесь любопытства и нахальства, пристроился Дмитрий Орлов. Он не снял своего модного пальто, словно собирался пробыть здесь недолго, но успеть наделать как можно больше шума.

– Мы нашли ваш экипаж, Захар Игнатьевич, – ровным, лишенным всякой окраски голосом начал Лыков. Он достал из кармана белый платок и аккуратно развернул его на углу стола, подальше от чашки с шоколадом. На белоснежной ткани сиротливо лежали две улики: крупица синей краски и крошечный обрывок желтоватой бумаги. – И нашли вот это.

Брюханов скосил глаза на находки, и его пухлые щеки на мгновение обвисли. Он попытался сохранить невозмутимость, но его пальцы, лежавшие на столешнице, мелко задрожали, выбивая едва слышную дробь.

– И что это? Мусор. Мало ли что в карете заваляется.

– Это не мусор, – вмешался Орлов, подавшись вперед. Его голос был нарочито бодрым и звонким, он резал затхлую тишину кабинета, как нож – масло. – Мой коллега, – он кивнул на Лыкова с видом заговорщика, – человек дотошный. Он выяснил. Краска – особенная, из Экспедиции заготовления государственных бумаг. Бумага – голландская, верже, на такой прокламации печатают или, скажем, акции каких-нибудь сомнительных акционерных обществ. Никак не похоже на инструкцию к печатному станку для лубочных романов, не находите?

Купец вжал голову в плечи. Его дыхание стало тяжелым, со свистом.

– Вздор… Выдумки… Я ничего не знаю. У меня украли станок! Дорогой, немецкий…

– Станок, говорите? – Лыков сделал шаг к столу. Его тень упала на Брюханова, накрыв его целиком. – Мы сделали запрос в таможенное управление, Захар Игнатьевич. За последние полгода на ваше имя из Германии не поступало никакого типографского оборудования. Ни одной детали. Ни единого винтика. Вы лжете нам с самого начала. Вопрос – зачем? Что на самом деле было в том экипаже?

Молчание, повисшее в кабинете, стало почти осязаемым. Слышно было, как за окном скрежещет по брусчатке одинокая пролетка и как в камине с тихим шелестом оседает прогоревшая зола. Брюханов облизал сухие губы.

– Я… я не могу сказать, – прошептал он. – Это коммерческая тайна.

– Коммерческая тайна, замешанная на государственной краске и бумаге для ассигнаций? – усмехнулся Орлов. – Полноте, купец! От вас пахнет не коммерцией, а государственной изменой! Или вы думаете, мы не знаем про ваших ночных гостей? Тех, что с военной выправкой и говорят по-русски так, словно выучили его по учебнику?

Это был удар под дых. Брюханов дернулся, будто его ткнули раскаленным железом. Он вскинул на Орлова взгляд, полный неподдельного ужаса. Его лицо из землистого стало мертвенно-бледным. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип.

– Кто… кто вам… – начал он и осекся.

– В этом городе у стен есть уши, Захар Игнатьевич, – мягко, почти по-дружески, закончил за него Лыков. – И чем дольше вы молчите, тем громче они начинают говорить. Вы боитесь. Это понятно. Но кого вы боитесь больше? Тех, кто приходит по ночам, или нас? Они действуют в темноте, а мы – при свете закона. Они обещают вам деньги, а мы – двадцать лет каторги за соучастие в шпионаже. Подумайте. У вас еще есть время сделать правильный выбор.