Сергей Вяземский – Дело о пропавшем экипаже (страница 2)

Лыков промолчал. Но он отметил про себя, что репортер не так прост. Он знал о Брюханове больше, чем следовало.

– Всего хорошего, господин Орлов.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен, и направился к пролетке. Он уже садился внутрь, когда Орлов крикнул ему в спину:

– Господин следователь! А вы обратили внимание, что на всем участке набережной нет ни единой лошадиной «визитной карточки»? Экипаж ждал больше часа. Лошади – живые существа. Они бы непременно оставили след. Если, конечно, они вообще здесь были…

Дверца пролетки захлопнулась. Лыков откинулся на холодное кожаное сиденье и на мгновение прикрыл глаза. Мальчишка. Наглый, самоуверенный мальчишка. Но он заметил. Он заметил то же, что и сам Лыков – противоестественную чистоту этого места. И это означало, что Дмитрий Орлов был либо невероятно наблюдателен, либо знал об этом деле что-то еще. В любом случае, он теперь был частью уравнения. Еще одна переменная, которую следовало учесть.

Особняк купца Брюханова на Миллионной улице подавлял своей аляповатой роскошью. Тяжелые бархатные портьеры на окнах, позолота на лепнине, картины в массивных рамах, где пухлые амуры соседствовали с суровыми пейзажами Шишкина. В воздухе стоял густой запах дорогих сигар, воска и чего-то сладковатого, похожего на валерьянку. Сам хозяин, Захар Игнатьевич Брюханов, оказался тучным мужчиной лет пятидесяти, с одутловатым лицом и маленькими, вечно бегающими глазками. Он сидел в глубоком вольтеровском кресле, обложенный подушками, и тяжело дышал.

– Беда, Арсений Петрович, беда! – простонал он, увидев следователя. – Разорение! Все пропало!

Лыков молча снял перчатки и пальто, передал их подскочившему лакею и сел в кресло напротив. Он не стал утешать купца или задавать наводящие вопросы. Он просто ждал, глядя на Брюханова своим немигающим, изучающим взглядом, который, как говорили в управлении, мог заставить заговорить и покойника.

– Что было в экипаже, Захар Игнатьевич? – наконец спросил он, когда театральная пауза затянулась.

– Товар… редкий, – Брюханов облизал пересохшие губы. – Детали. Для машины одной. Из Германии везли. Секретно.

– Какой машины?

– Печатной. Новейшей модели. Для типографии моей. Я ведь просвещением занимаюсь, Арсений Петрович. Книги для народа издаю, душеполезные.

Лыков мысленно усмехнулся. Он прекрасно знал, какого рода «книги» издавал Брюханов в своей типографии на окраине. Дешевые лубочные романы и скандальные брошюры.

– И эти детали были настолько ценны, что вы лично сопровождали их с приема у графа?

– Так заказчик ждал! Человек серьезный! Неустойка грозила! Я слово дал. Вот и поехал лично проконтролировать, чтобы кучер мой, Степан, не задремал, не отлучился. Вышел от графа, сел в карету, велел ехать на склад. А по дороге хватился – я портсигар у графа забыл. Велел Степану разворачиваться. А как вернулись на набережную – так и ахнули! Груза-то нет! Кто-то вытащил, покуда мы ездили!

Версия изменилась. Теперь купец не уезжал, а лишь отъезжал. Лыков чувствовал, как расползается по швам эта наскоро сшитая ложь.

– И куда же делся Степан с экипажем после этого?

– А черт его знает! – всплеснул руками Брюханов. – Я как увидел пропажу, так из кареты выскочил, к городовому кинулся. А Степан, ирод, видать, испугался ответственности, да и ускакал! Вместе с лошадьми и пустой каретой! Вор! Он с ними в сговоре!

Лыков встал и подошел к окну. За ним все так же висел туман, скрывая очертания Зимнего дворца.

– Захар Игнатьевич, – его голос стал еще тише и оттого весомее. – Пропал не только груз. Пропал человек. Ваш кучер. И пустой экипаж до сих пор не найден. Это уже не просто кража. Я бы советовал вам вспомнить все в точности. Каждая деталь, которую вы утаиваете, может стоить Степану Рябову жизни. Если он еще жив.

Он обернулся и посмотрел купцу прямо в глаза. В бегающих зрачках Брюханова на мгновение промелькнул неподдельный страх. Но он тут же скрылся за маской жадности и возмущения.

– Я все сказал! Ищите вора! Ищите Степана! И верните мой станок! Государство должно защищать своих промышленников!

Лыков молча кивнул. Он понял, что больше ничего здесь не добьется. По крайней мере, пока. Он забрал свое пальто и направился к выходу.

Уже на пороге он обернулся.

– Кстати, Захар Игнатьевич. Говорят, год назад у вас были неприятности с таможней. Дело о контрабандных шелках. Вам тогда очень помог один влиятельный человек из Охранного отделения. Не подскажете его имя? Так, для полноты картины.

Лицо Брюханова стало пепельным. Он открыл рот, но не издал ни звука.

– Я так и думал, – заключил Лыков и вышел на улицу.

Холодный воздух после душного особняка показался ему спасением. Он медленно шел по Миллионной, и туман клубился у его ног. Дело рассыпалось на части, как плохая мозаика. Пропавший экипаж, лгущий купец, невидимый груз, слишком чистое место преступления. И дерзкий газетчик, который, кажется, знает больше, чем говорит.

Лыков остановился, достал из кармана тот самый спичечный коробок и высыпал на ладонь крошечный осколок синего стекла. Он поднес его к глазам. В мутном свете дня стекло казалось почти черным. Это была единственная материальная улика, единственная ниточка, торчащая из этого клубка лжи и тумана.

Он чувствовал это своим особым, следовательским чутьем. За банальной историей о пропавшем грузе скрывалось нечто иное. Что-то более сложное и опасное. Нечто, что заставило купца первой гильдии так отчаянно и неумело врать. Нечто, что заставило похитителей действовать с такой невероятной чистотой.

Это было не просто преступление. Это было послание. Вызов. И Арсений Лыков, следователь Сыскной полиции, этот вызов принял. Он убрал осколок обратно в коробок и решительно зашагал в сторону Гороховой. Впереди была долгая работа, и он знал, что первый ход в этой партии сделан не им. Но последний ход всегда оставался за ним. Где-то в глубине этого гранитного, окутанного туманом города скрывалась разгадка. И он ее найдет.

Шепот пустого экипажа

Васильевский остров встретил пролетку Лыкова глухим равнодушием. Здесь, в лабиринте узких линий, зажатых между доходными домами с облупившейся штукатуркой и мрачными фасадами мануфактур, имперский лоск Петербурга истончался, уступая место деловитой, чумазой прозе. Воздух был другим: густой, пропитанный запахом угля из портовых складов, сыростью старого камня и едва уловимой нотой прелой рыбы, доносившейся со стороны Галерной гавани. Цокот копыт по разбитой брусчатке звучал глуше, тонул в бесконечных арках и подворотнях, словно город здесь не говорил, а шептал на ухо свои самые неприглядные секреты.

Экипаж стоял в тупике Шестого съездовского переулка, зажатый между глухой кирпичной стеной склада и обледеневшими штабелями дров. Он выглядел сиротливо и неуместно, как породистый сеттер, брошенный в стае дворовых псов. Дорогой лак на дверцах потускнел от измороси, на крыше тонким слоем лежал снег, похожий на сахарную пудру. Две тощие гнедые лошади, все еще в упряжи, понуро опустили головы, пар от их дыхания смешивался с утренней дымкой. Они были единственными живыми свидетелями, но их печальные глаза хранили молчание. Кучера нигде не было.

Лыков вышел из пролетки, и его лакированные ботинки ступили на скользкий, покрытый ледяной коркой камень. Он не спешил подходить к экипажу. Вместо этого он совершил медленный, почти ритуальный обход тупика. Его взгляд, цепкий и внимательный, сканировал пространство, как хирург – операционное поле. Он отметил все: свежий скол на кирпиче стены, как раз на высоте оси кареты; темное, замерзшее пятно у заднего колеса, пахнущее лошадиной мочой; брошенный окурок дешевой папиросы, размокший и жалкий. Мелочи, которые для местного пристава были лишь мусором, для Лыкова складывались в первичный синтаксис преступления. Кто-то ждал здесь. Ждал и курил.

Только после этого он подошел к карете. Лошади дернули ушами, но не сдвинулись с места. Они были измучены и голодны. Лыков провел рукой в перчатке по шее одной из них, ощутив под кожей дрожь усталых мышц.

– Городовой, распорядитесь, чтобы животных отвели в ближайшую конюшню, напоили и накормили, – приказал он негромко, не оборачиваясь. – И пусть ветеринар их осмотрит. Возможно, на сбруе или подковах найдется что-то, чего здесь быть не должно.

Он обратил внимание на дверцу. Замок был выломан грубо, но эффективно – короткий, сильный рывок, оставивший глубокие царапины на дереве. Не работа ювелира-медвежатника. Работа силы. Он потянул ручку. Дверца со скрипом поддалась, выдохнув в лицо Лыкову холодный, застоявшийся воздух.

Внутри царил беспорядок, но беспорядок особого рода. Не хаос ограбления, а следы спешного, делового обыска. Бархатные подушки сидений были вспороты – не разорваны в клочья, а аккуратно разрезаны по швам острым лезвием. Обшивка на стенах местами была оторвана. Кто-то точно знал, что ищет, и искал это методично, не тратя время на бессмысленный вандализм. Но ценный груз, те самые «детали для печатной машины», отсутствовал. Пространство, где он должен был находиться, зияло пустотой.

Лыков замер на пороге, не входя внутрь. Он не дышал. Он впитывал атмосферу этого маленького, оскверненного мирка. Запах холодной кожи, конского пота и еще чего-то – тонкого, почти неощутимого, химического. Он медленно вошел, стараясь не касаться ничего лишнего. Его движения были плавными и точными. Он опустился на колени, и его взгляд начал методичное путешествие по полу, по каждому сантиметру истертого ковра.