Сергей (Вождь) – Последний рубеж (страница 3)

— Вы не должны об этом говорить, — тихо сказала она. — Люди здесь суеверны. Они не любят, когда кто‑то задаёт вопросы о маяке. Особенно сейчас.

— Почему «особенно сейчас»?

Она помолчала, потом вздохнула:

— Вчера пропал мальчик. Томми Уэллс. Ему двенадцать. Его мать в истерике. Все ищут, но — она оглянулась, будто проверяя, не подслушивает ли кто. — Но я думаю, он пошёл к маяку. Он часто говорил, что слышит там голоса. Видит сны о нём.

Марк почувствовал, как внутри всё сжалось. Холод проник в кости, скрутил внутренности.

— Сны? Какие сны?

— Он рассказывал, что маяк светится, а из воды выходят тени. Будто они зовут его. — Элис понизила голос до шёпота. — И знаете что? Перед смертью Томас Грин говорил то же самое.

В библиотеке повисла тишина. Слышно было только тиканье старинных часов на стене — такое же громкое, как и в доме Марка. Оно отбивало ритм, синхронный с биением его сердца, будто что‑то внутри оживало.

— Покажите мне всё, что у вас есть о маяке, — твёрдо сказал Марк.

Элис посмотрела ему в глаза, будто оценивая, взвешивая что‑то. Потом кивнула:

— Хорошо. Но будьте осторожны. Некоторые знания лучше не трогать.

Она подошла к стеллажу, отодвинула несколько книг и нажала на незаметную панель. Часть стены отъехала в сторону, открыв узкий проход. Воздух из него пахнул сыростью и гнилью, будто из могилы.

— Сюда, — позвала она. — Здесь хранятся старые записи. И кое‑что ещё.

Марк последовал за ней. В небольшой комнате за стеллажами стояли полки с потрёпанными папками, свитками и книгами в кожаных переплётах. Кожа на ощупь была липкой, холодной, будто пропиталась чем‑то чуждым. На одной из папок Марк заметил странный символ — круг с тремя изогнутыми линиями внутри, напоминающий щупальца. Линии были неровными, будто выцарапанными в спешке. Они казались живыми, пульсирующими, будто пытались вырваться из бумаги.

— Что это? — указал он.

Элис вздохнула:

— Это знак культа, который когда‑то существовал здесь. Они верили, что маяк — не просто маяк. Что он охраняет что‑то. Или кого‑то.

Она открыла папку и достала пожелтевший лист. На нём была карта побережья с отметкой маяка и запись, сделанная неровным почерком: «Он зовёт. Он всегда зовёт. И когда приходит время, кто‑то должен ответить».

Марк почувствовал, как по спине пробежал холодок. Бумага была шершавой на ощупь, чернила местами выцвели, но слова будто прожигали взгляд. Они врезались в сознание, вызывали дрожь в пальцах, будили что‑то древнее и пугающее внутри.

— И кто отвечал? — тихо спросил он.

Элис помолчала, потом подняла глаза:

— Обычно это были те, кто видел свет. И те, чьи сны становились слишком яркими. Те, кто начинал слышать шёпот.

Где‑то далеко, за стенами библиотеки, раздался слабый, пульсирующий гул — точно такой же, какой Марк слышал прошлой ночью. Звук проникал в сознание, вызывая лёгкое головокружение, вибрировал в костях, заставлял зубы ныть.

Они переглянулись.

— Похоже, он зовёт снова, — прошептала Элис. Её пальцы непроизвольно сжали край папки. На мгновение ей показалось, что бумага шевельнулась под пальцами.

Марк посмотрел на символ на обложке. Что‑то внутри него откликнулось на этот звук — не страхом, а странным, почти болезненным любопытством. Оно разгоралось в груди, жгло, требовало действий. Он сделал шаг к полке, протянув руку к следующей папке.

— Расскажите всё, что знаете, — сказал он. — С самого начала.

Глава 4. «Архив»

Элис провела Марка в тайную комнату за стеллажами. Воздух здесь был гуще, пропитан запахом старой бумаги, пыли и чего‑то ещё — едва уловимого, морского, будто солёная вода просачивалась сквозь стены, оставляя на камнях солёные потёки, похожие на слезы. В нём чувствовалась тяжесть веков, накопленная в этих стенах, давящая, выжимающая воздух из лёгких.

— Здесь хранятся записи с основания города, — тихо сказала Элис, зажигая керосиновую лампу. Пламя дрогнуло, отбрасывая причудливые тени на полки, которые словно оживали в неровном свете — извивались, шевелились, будто пытались вырваться из деревянных креплений. — И то, что местные предпочли бы забыть.

Марк огляделся. Полки ломились от папок, свитков, потрёпанных книг в кожаных переплётах. На некоторых обложках повторялся тот самый символ — круг с изогнутыми линиями, напоминающими щупальца. Линии были неровными, будто выцарапанными в спешке, а чернила местами выцвели до бурого оттенка, напоминая засохшую кровь. Марк провёл пальцем по одному из символов — поверхность была неровной, бугристой, будто под бумагой что‑то шевелилось.

Элис сняла с полки толстую папку с выцветшей надписью «Маяк Хэйвен‑Коув. 1842–1899». Внутри лежали пожелтевшие листы, газетные вырезки, наброски карт. Она разложила несколько документов на столе.

— Смотрите, — она указала на заметку из местной газеты 1873 года. Заголовок гласил: «Ещё один пропал у маяка». — Это началось не вчера. Каждые 25–30 лет кто‑то исчезает. Всегда после того, как маяк начинает светиться этим бледно‑зелёным светом.

Марк взял другой лист — дневник смотрителя маяка за 1888 год. Последние страницы были исписаны неровным, дрожащим почерком:

«Он зовёт. Я слышу его каждую ночь. Говорит, что я избран. Что должен открыть дверь. Но я знаю — это не голос разума. Это что‑то древнее, что спит под водой. Оно хочет вернуться. Я больше не сплю. Свет становится ярче. Они уже близко — тени у воды. Я не открою дверь. Не открою»

Последняя запись обрывалась на полуслове. Рядом лежала вырезка: смотрителя нашли мёртвым на следующий день — без видимых повреждений, с выражением ужаса на лице. Его глаза были широко раскрыты, будто он до последнего мгновения смотрел на что‑то немыслимое. Зрачки расширились так, что не осталось белков, а в глубине зрачков словно застыл бледно‑зелёный отблеск.

— И так всегда, — продолжила Элис. — Кто‑то слышит зов, видит сны, замечает свет. Потом исчезает или умирает. А через несколько лет всё повторяется.

Марк перевернул страницу и замер. На рисунке, выполненном чернилами, был изображён маяк — но не такой, каким он видел его сейчас. На эскизе к основанию башни примыкали странные каменные ступени, ведущие вниз, под воду. А на стенах маяка были вырезаны те же символы, что и на папке. Линии на рисунке казались глубже, чем просто резьба — будто сами камни сопротивлялись их существованию, выпучивались вокруг узоров, словно пытались затянуть их обратно в глубь.

— Что это? — он указал на ступени.

— Под маяком есть подземелье, — тихо ответила Элис. — Раньше говорили, что там хранили припасы, инструменты. Но на самом деле — она помедлила, — на старых картах это место обозначено как «Хранилище». Никто не знает, что там. Последний, кто пытался спуститься, был дед Томаса Грина. Он вернулся через три дня — совершенно безумный. Всё повторял: «Оно ждёт. Оно всегда ждёт». Его нашли на берегу, бормочущим эти слова, а кожа на руках покрылась странными узорами, похожими на те символы. Они проступали сквозь поры, будто прорастали изнутри, скручивая пальцы в неестественных позах.

Марк почувствовал, как волоски на затылке встали дыбом. Он провёл пальцем по рисунку, ощущая шероховатость бумаги. Поверхность была липкой, будто покрытой тонким слоем слизи.

— А мальчик? Томми? — спросил он. — Вы думаете, он пошёл туда?

Элис кивнула:

— Он видел те же сны, что и другие. Слышал тот же шёпот. Вчера утром сказал матери: «Маяк позвал меня. Я должен пойти». И ушёл. Она пришла ко мне, вся в слезах. Я пыталась её успокоить, но я знала, куда он направился.

Где‑то над ними скрипнула половица. Оба вздрогнули. Звук был слишком резким, будто кто‑то намеренно хотел привлечь внимание.

— Кто‑то в доме, — прошептала Элис, выключая лампу. В темноте её глаза блеснули отблеском света из щели под дверью — холодным, фосфоресцирующим светом, напоминающим блеск рыбьей чешуи.