Сергей Воронин – Остров любви (страница 68)
Так игрался. Потом, неожиданно, открылось: да, боже мой, что же я делаю? Так же долго не может продолжаться. Надоест. Надо девочке дать что-то еще. Пусть узнает жизнь. И стал возить ее по ресторанам. А как же, вот как красиво живут художники. В ресторане все по-другому. Там даже разница в годах принимается иначе. Даже некий шик в этом есть. И все же для меня и тут выявилась разница между нами. Ей все в диковину, а мне это «все» давным-давно известно, еще с той, со своей первой.
— Ну что ты, — говорит, — что с тобой? Или тебе не интересно? Вон как, смотри, она поет…
— Да нет, очень интересно, но только, понимаешь, — и опять в свое спасительное, — я сейчас заполнен, именно заполнен, а не занят, одной композицией. Понимаешь, искусство, оно ненасытно требует жертв. К настоящему творцу оно приходит в любое время. Заставляет вскакивать с постели среди ночи и бежать к мольберту… Вот и сейчас, я смотрю на певицу, а вижу совсем иное…
— Хорошо, хорошо, я не буду мешать…
И раз от разу все отдалялась от меня. Чтоб не мешать. И становилась все покорнее, когда я приходил к ней. Но и бесстрастнее.
— Я только живу для тебя! Ты такой, такой, — и не находила слов.
Чтобы угодить, стала готовить обеды. До этого в домашней кухне брали. А тут сама варит супы, жарит котлеты. Подгорят — плачет, чуть ли не просит прощения.
— Ну что ты, ну как тебе не стыдно? Да плюнь на все это. Брали раньше в кулинарии и сейчас возьмем.
— Нет, нет, я хочу сделать тебе приятное…
А потом ушла. Ушла!
— У тебя свой мир, ты в нем. А я потусторонняя…
Никогда бы не подумал, что она может выдумать такое слово — «потусторонняя», но вот выдумала и ушла. Впрочем, не сразу. Уговорил, упросил не уходить.
— Это у меня не всегда так. Бывает, накатит, пусто становится на душе. — Переиграл, переиграл, дурак! Теперь надо отступного. — Депрессия, понимаешь. И тогда ты, только ты… Ты — мой огонь! Тобой горю!
Чего только ни городил, лишь бы не ушла.
Стряпухой была недолго. Надоело. Стала капризничать. Утром поспешно соберется — и скорей в институт.
— Знаешь, так хорошо пройтись по свежему воздуху.
— Я тебя провожу? Вместе и прогуляемся.
— Нет-нет, я — одна. Иду, думаю, повторяю заданное.
Однажды проследил. Не идет ли с кем? Нет. Шла одна. И из института по широким ступеням подъезда сбежала одна. И все-таки ушла.
Оставила записку: «Ушла». И все!
И вдруг осенило: да нет же, не ушла! Не ушла! Не ушла! И я негромко засмеялся. Со стороны поглядеть — безумный да и только. А я здоров. Ведь только у здравомыслящего человека может появиться такая мысль, какая появилась у меня.
Не ушла она потому, что здесь осталось время, прожитое Инной со мной. Была и есть эта комната. Эти стены. Это окно, освещавшее ее, когда она сидела тут. И я был рядом с ней и глядел на нее, а она на меня. Это видели стены. Видели, и это осталось навсегда. И с кем она теперь ни живи, с кем ни целуйся, Инка здесь. Вот тут! Тут! И тут! И там! И не вытравишь даже огнем. Стены знают. Стены знают! И каждый раз, приходя сюда и глядя на них, я буду видеть ее, буду помнить, как обнимал, целовал, как задыхался от страсти и нежности.
ПЕСЕНКА
— Аничка, Аничка, как вы хороши! Любит вас Коленька ото всей души!
Так напевал ей, тридцатилетней красивой женщине, но уже безмужней, к тому же обремененной двумя детьми, сестре своей жены. Пел, не вкладывая особого замысла в простые слова. Пел просто так, потому что на сердце было легко. А легко потому, что было лето, была своя дача на берегу озера, был отпуск и, главное, был молод, удачлив, имел красивую жену, младшую сестру Анички, дочь — тоже красавицу, поступившую в художественную школу, — талант, талант пробился у девочки! Все было прекрасно, потому и пел:
— Аничка, Аничка, как вы хороши! Любит вас Коленька ото всей души!
Пел и не сознавал того, что слова этой песенки западали в одинокое, а точнее, опустевшее с тех пор, как разошлась с мужем, сердце Анички. И она глядела на него то усмешливо, то выжидающе, не понимая, что он, всерьез, что ли? Конечно, она и мысли не допускала, чтобы сблизиться с ним, — его жена — сестра ее, — но все же, почему он так настойчиво поет эту глупую песенку?
Был теплый июльский вечер, шел тот час, когда начинает раскрываться душистый табак, с озера тянет согретой за день, теплой водой, и солнце еще не думает уходить в закат. Подошел к ней и, улыбаясь, пропел:
— Аничка, Аничка, как вы хороши! Любит вас Коленька ото всей души!
В саду, кроме них, никого не было. Остальные пили чай на веранде. Он построил специально большую веранду с видом на юг и на запад, и на ней так хорошо было чаевничать в часы заката. Все были там, а они — он и Аничка — в саду. Она вышла в сад, потому что ей почему-то стало грустно, и остановилась у яблони, глядя, как над буграми метались вверх и вниз табунки мошкары, обещая назавтра теплый, пасмурный день. С озера доносились очищенные водой, прозрачные голоса детей. Здесь тоже было грустно, но уже по-другому, не так одиноко. И вот зачем-то пришел Николай и спел, уже в который раз, эту глупую песенку.
Стоял и, улыбаясь, глядел на нее.
— И что же дальше? — спросила Аничка, не сознавая, до чего же она, освещенная багровым лучом заката, действительно была хороша.
— Да ничего, идем пить чай, — ответил он. И на самом деле ничего не таилось ни в его улыбке, ни в песенке. И начал было опять петь, но спел только: «Аничка, Аничка…» — и замолчал. — Ну, идем, идем, — сказал он почему-то сердито и пошел, не оглядываясь.
Но Аничка осталась. Какая-то неясная дума или воспоминание обеспокоили ее, и она прошла к берегу. Села и задумалась о том, почему одному счастье, а другому недоля? Из одной семьи, от одной матери, от одного отца, а какие разные жизни. У одной и муж, и дача, и любовь, и достаток, а у другой и дети без отца, и сама как приживалка у сестры на даче, и спасибо еще пускает с двумя-то. Спасибо и Николаю, за доброту, другой и на порог не пустил бы с детьми-то. Только чего это он все напевает эту песенку: «Аничка, Аничка…»
Чего он хочет-то? Что замыслил? Не понимала, да и не хотела понимать. Хотя все же интересно, чего он так?..
Как-то предложил поехать на рыбалку. Сказал и открыто посмотрел ей в глаза, как бы говоря: «Ты не думай, ничего плохого не имею». А может, ничего и не думал, пригласил, и все.
— Поедем, — сухо ответила она.
И тоже ничего ни в голове, ни в сердце не имела.
У него была небольшая лодка — на двоих. Она стояла в тихой бухточке большого озера Суванта-ярви. Но ловить они стали не в бухте, а поплыли к железнодорожному мосту, где бурный проток вливается в систему Вуоксы и гонит по дну течением всякий корм для рыбы. Там в ямах держится крупный лещ. Николай туда уже ездил и привозил пойманных на донки.
— Вот и отлично! — обрадовался он. — Вдвоем поймаем вдвое больше.
Она могла бы, конечно, и отказаться, но проклятая зависимость: вот, мол, не едет, а рыбу есть будет… Хотя вряд ли кто так подумает, но все же…
Сначала плыли озером, вдоль берега у камышей, пересекая тихие заливчики. Николай греб, откидывая корпус, чтобы посильнее забирать веслами. Аничка сидела на корме и пристально глядела на него. Красив мужик. Ничего не скажешь, красив! Что он думает? Что держит в сердце? По лицу ничего не узнаешь. Даже и не глядит на нее. Смотрит то в ноги, то по сторонам. Спросить бы, что, так и с женой молчал бы? Да нет, тут ведь другой случай. А может, он совсем и не думает о том, что занимает ее… Да, никто ничего не знает друг про друга. Даже мать про сына. Все скрыто. Весь мир в тайне… Думается, находится рядом, а как далеко!
Они довольно быстро дошли до места. Железнодорожный мост возвышался над протоком. До него было метров двести, и вода уже начинала растекаться на полосы, закручивать небольшие воронки, утягивая легкую лодочку то в одну, то в другую сторону. Николай напрягался, выравнивал ее и медленно выгребал к заливу. Неожиданно лодка попала в мощную струю, и та потянула ее к мосту в волнобой, к водокрутам. Николай суматошливо замахал веслами, но справиться не мог — лодку тянуло к большой воронке. Лицо от напряжения у него побагровело, взгляд обеспокоенно заметался. А лодку все больше тянуло к воронке. Она была уже метрах в десяти, расползавшаяся, закручивавшая крутым винтом воду в глубину. Ей ничего не стоило затянуть и лодку. Затянет, покрутит в глубине и выбросит далеко от себя. А потом и его с Аничкой выбросит, но уже не живых, а мертвых.
— Аничка, надо спасаться, — дрогнувшим голосом сказал Николай и начал нервно стягивать сапоги. На тот случай, если придется выплывать. Плавал же он неплохо.
Аничка в ответ на его слова ничего не сказала, только почему-то сильнее вцепилась в борта лодки, наивно полагая, что это может ее спасти. Пловчиха она была никуда. Николай же сбросил пиджак, брюки, рубаху и остался в трусах.
— Так надежнее, — сказал он, криво усмехнувшись. И уже хотел было кинуться в воду, подальше от воронки, но тут какая то добрая струя подхватила лодку и вынесла ее на тихое течение. Николай счастливо засмеялся и стал одеваться, потому что из-под моста несло сквозным ветром.
«Вроде бы ничего и не случилось, только он совсем не подумал обо мне, — горько усмехнулась Аничка. — Значит, так, просто так он пел свою глупую песенку?..»