Сергей Воронин – Остров любви (страница 69)
Тогда они поймали трех крупных лещей и вернулись засветло. Все удивлялись и радовались их улову. Сварили уху, нажарили и уселись на веранде за большой стол. И ни у кого даже и мысли не было, что между нею, Аничкой, и Николаем, могло что-нибудь произойти. И ведь на самом деле ничего не произошло…
На другое утро, как всегда, Николай вышел делать зарядку. Аничка шла с ведром воды из колодца. Он поглядел на нее, улыбнулся и пропел:
— Аничка, Аничка, как вы хороши! Любит вас Коленька ото всей души!..
Она поглядела на него, — вспомнила, как он лихорадочно раздевался, как нервно сказал: «Надо спасаться», — и ничего не ответила, только пренебрежительно усмехнулась и прошла мимо.
ДВОЙНОЕ РЕШЕНИЕ
К концу своей жизни Клавдия Николаевна Савельева задумалась о себе и поняла, что все ее беды шли только от нее. Такое признание было страшно, оно угнетающе подействовало на старуху, и тогда она решила припомнить всю свою жизнь, чтобы убедиться, так ли это, как ей подумалось. И чем больше вспоминала, тем больше убеждалась в том, что отправным моментом или точкой — называйте как хотите — были в ее жизни двое: Владимир Семенов — поэт и Сергей Круглов — конструктор. Отсюда начинается ее судьба — будущая жизнь. Никакой это не секрет и никакое не открытие, но ведь никто из нас не знает, что каждого ожидает завтра. Так было и у нее. Сначала она познакомилась с Володей Семеновым…
Боже, как он ей нравился, взахлеб читавший свои стихи!
Она припадала к его плечу и млела, слушая необыкновенные слова. И ей казалось, что это он про нее и про себя пишет. Это она «смуглощекая любовь», это его поцелуй принес ветер. И целовалась с ним. Ах как она целовалась!
И вдруг, как с неба, свалился Сережа Круглов, такой же высокий, голубоглазый, как и Володя Семенов. Чем он ее завлек? Своими мечтами о межзвездных кораблях, о покорении космоса. Тогда еще о том вненебесном мало говорили, даже в печати не было. Но Сережа откуда-то чего-то знал и говорил ей о том корабле увлеченно, страстно, что добьется, непременно добьется, но сделает такой корабль, который полетит к Луне, к звездам. Потому что, «понимаешь, там есть то, чего нет на Земле! — И, светло улыбаясь, добавлял: — Кроме тебя!» И смеялся, и целовал ее, и она смеялась и целовала его. А потом сидела притихшая у окна и все думала: «Кого же из них двоих выбрать?» Обоих любила! Да-да, вот так случилось с ней. И — ах! — если бы можно было, чтобы двое возле нее и сидели — вот было бы счастье-то! Всегда, всегда вместе с ней! И один бы читал ей стихи, а другой мечтал о полетах к звездам.
Но была жизнь со своими приземленными законами. И ей пришлось выбирать. Она плакала, то думая об одном, то о другом. И страдала, и не было ей покоя.
— Ну, мама, мама, ну почему нельзя так, чтобы всегда быть с ними?
Мама не понимала ее. И, как суровый закон жизни, властно говорила:
— Выходи за Сережу Круглова. Это надежно. Конструктор. А что этот поэтик, мотылек какой-то.
— Не говори так! Он не поэтик, а поэт! Ты знаешь, какие он пишет стихи! Его печатают даже московские журналы! Ему пророчат большое будущее! — И читала на память Володины стихи, и мать, зачарованно слушая, безвольно махала рукой: «Делай как знаешь».
И она вышла замуж за Володю Семенова, молодого, подающего большие надежды поэта.
Вся свадьба была в цветах и стихах. Володя пригласил своих друзей поэтов. И они один за другим читали свои посвящения молодоженам, и каждый раз, после такого посвящения, Володя вскакивал и целовал свою невесту. Такого еще никогда не было в маленьком уютном ресторане «Чайка». Официанты забывали обслуживать гостей.
Это когда уже своих стихов не хватило и кто-то закричал: «Есенина! Есенина!»
И кидались обнимать его, Володю, так замечательно читавшего Есенина. Ах какая это была чудесная свадьба! Даже мама сказала, такой еще не видала, а папа только разводил руками.
Падал ей в колени и читал тут же сочиненные стихи Володя, Володька, Владимир. И не было большего счастья. И не могло быть!
И когда утром проснулась, воздух был золотым и солнце лежало на полу, возле самой кровати. Голова Володи покоилась на ее груди. И это было так хорошо, так необыкновенно, что она даже готова была заплакать, не веря в свое такое счастье.
И началась сказочная жизнь!
Он написал поэму и посвятил ее ей, своей любимой. Но почему-то поэму не приняли в журнале. А он так на нее рассчитывал. Он даже собирался купить, получив гонорар, ей пальто. Потому что близилась зима, а она все еще бегала в легком демисезонном.
— Нет-нет, не надо, — отказывалась она, успокаивая его, — я же не зябну.
— Еще не хватало, чтобы ты зябла, — горячо говорил он, и уже какие-то нотки сомнения были в его голосе.
Да-да, что-то случилось с ним. Даже не столько с ним, сколько с его стихами. Он много работал. Написал еще две поэмы, несколько циклов стихов. Но его почему-то перестали печатать. Только изредка в сборниках «День поэзии» появлялись его стихи, да еще в журнальных тематических подборках. Но этого было куда как мало, чтобы обеспечивать свою семью, тем более когда родился ребенок. Теща ворчала, и день ото дня все больше.
— Мама, мама, не надо! — доносился из-за стены голос жены.
Но мать была непреклонна, как жизнь со своими суровыми законами приземления.
— Если не может своими стишками зарабатывать, пусть идет на завод! — говорила она.
— Мама! Мама!
Он все слышал — будь проклят тот архитектор, который соорудил такой домик. Муха за стеной пролетит — слышно.
— Что будем делать? — сказал Володя Клаве, когда она пришла к нему заплаканная.
— Не знаю…
— И я не знаю! Ты видишь, я пишу, пишу! — закричал он. — Но из меня словно душу вынули. Я пустой, понимаешь, пустой! Я наверно, слишком много получил радости. А поэт не должен быть счастливым! И вот теперь мне нечего сказать. Я — пустой! Мне нельзя жить. Я должен умереть!
Но он не умер. Стал пить. И чем больше пил, тем безысходнее понимал, что из него ничего не вышло.
Как-то Клавдия Савельева шла по Невскому проспекту. И неожиданно повстречала… господи, никогда бы не подумала!
— Сережа!
Да, это был Сережа Круглов. В канадской дубленке, в росомаховой шапке, с «дипломатом». Резко обернулся — кто это, мол, так с ним бесцеремонно?
— Господи, Клава! — подошел, поцеловал ей руку. А рука у нее к тому времени была уже натруженная от авосек, сумок, в которых она таскала продукты. Мужа у нее уже не было. Спился. Уходя, прочитал свое последнее стихотворение:
Она его не удерживала. Захлестывай!..
— Как живешь, Сережа?
— Клава, милая Клава, — только и сказал он, глядя в ее усталые глаза.
И она поняла, что все, что могло быть с ним прекрасного, все ушло, пропало. И заплакать бы, но сдержалась. Спросила:
— Так как живешь?
— Хорошо, — ответил он. И в его ответе не было похвальбы.
— А в чем заключается твое «хорошо»?
— Изобрел межзвездный корабль. Жаль, что не могу на нем тебя увезти. Надо бы пораньше…