Сергей Воронин – Остров любви (страница 54)
«Я провожу тебя», — сказала она в час отъезда.
«Зачем? Не утруждай себя».
«Наоборот, мне будет только приятно».
«Поезд уходит поздно. Не надо».
Но не потому, что жалел ее, — не хотел. Милый «доброжелатель» сообщил с работы, что он уезжает на юг не один, а с Эммой. Если она не верит, может прийти к отходу поезда на вокзал и убедиться собственными глазами, что это так…
«Да нет, мне не будет трудно. Тем более, что Володя отвезет меня домой».
«Я не поеду на служебной. Не люблю заставлять подчиненных работать сверх положенного».
«Ну что ж, на вокзале много машин, и я вернусь на такси».
«Нет-нет, всю дорогу я буду думать: вернулась ли ты или нет. Сейчас только и слышишь о дорожных происшествиях».
Господи, как он был фальшив! Как старался отговорить ее. Потому что там, на вокзале, будет Эмма. И вот всеми силами он старается не допустить ее, «верного товарища», до встречи с ней.
«Ну что ты, я вернусь, и все. Могу даже дать телеграмму в поезд, чтобы ты не волновался. Со мной ничего не может случиться».
«Нет-нет, лучше уж я тебе позвоню с вокзала. Мне не хочется, чтобы ты возвращалась одна. Я позвоню тебе с вокзала…»
«Мне так хотелось тебя проводить…»
Она тоже лгала. Хотелось проводить — это правда, но хотелось и проверить его. До конца убедиться. И тут уж ложь шла за правду. Но он ни о чем не догадывался. Только хотел одного — чтобы она не ездила на вокзал.
«О, пора уже вызывать такси. Впрочем, быстрее поймать на улице. Пора, пора…»
И он стал одеваться. И все с озабоченным лицом, будто только и занят отъездом. И совсем не подозревал, что она твердо решила ехать на вокзал, чтобы убедиться: едет ли он с секретаршей? Может, милый «доброжелатель» наврал? Мало ли у Петра на работе завистников…
Особенно он был внимателен к ней в последние минуты перед уходом. Просил, чтобы она не скучала уж очень и не беспокоилась. Все будет хорошо. Он просто устал. Ну, подлечиться, конечно, нужно. Так он и едет только затем, чтобы подлечиться. И вообще, надо побыть вдали от всего. Отдохнуть.
«Ну, поехал. Буду звонить, писать. Ты отвечай, не ленись, ладно?»
Поцеловал и ушел. А немного спустя ушла и она. Боялась, чтобы не увидал на улице. Но его уже не было. Наверно, сразу поймал такси. А вот ей пока не удается. Проходят все занятые. А время бежит. Осталось всего полчаса до отхода поезда. Правда, езды до вокзала всего десять минут. Но все же время бежит, а такси нет.
Стоп! Зелененький. Все в порядке. Поскорее на вокзал. «Постараюсь». Но как нарочно попали под запрещающий сигнал. Проехали квартал — снова красный. Впрочем, до отхода поезда еще девятнадцать минут.
Оставалось всего десять, когда рассчиталась с таксистом. И сразу на перрон. А что, если увидят? Впрочем, что ж тут такого, если она решила все же проводить. Так что можно и не прятаться, а идти спокойно вдоль поезда… Жаль, не спросила, в каком вагоне едет. А состав длинный… Просто бесконечный состав. И как найти, в каком вагоне? Хорошо, если стоит у окна и курит. Да, может стоять у окна и курить. Вот хотя бы как тот мужчина. Уже разделся, стоит в пиджаке и курит. А пассажиры идут и идут… А его не видно. Боже, неужели так и не увидит? А времени осталось уже совсем немного. Но почему она идет вперед, а если он в конце состава? А если в начале? Ну почему она не узнала, в каком он вагоне? Как было просто спросить, теперь подошла бы, и все. Он, наверно, от нечего делать сидит в купе и читает газету. И никакой там Эммы нет. Можно даже и не входить. Только посмотреть и уйти. Чтобы даже и не узнал, что она все же не послушалась его и приехала… Но где же тот вагон, в котором он сидит?
А время летит! Это что-то невероятное. Только что оставалось до отхода три минуты, и вот уже минута. И поезд трогается…
Она так и не увидала его. Но, как в раме, увидала Эмму. Она стояла у окна и курила. Она не могла обознаться. Это была Эмма! Промелькнула, и все…
Уехал с ней…
— Вам плохо? — спросил кто-то.
— Да… но ничего, ничего…
Господи, как ноет сердце. И еще этот качающийся фонарь. Пустая квартира… Пустой город… Пустая жизнь…
Зря Эмма стояла у окна. Могла бы и подождать, когда поезд минует перрон. И уж тем более не надо было сообщать Петру Васильевичу, что видела его жену.
— А она тебя? — встревоженно спросил он.
— Не знаю… По-моему, нет. Чего ты так боишься ее?
— Не боюсь, но зачем осложнять, когда и так сложно, — ответил он и подумал: «Хорошо, если бы Татьяны не было. Вот нет ее, и все. И тогда можно спокойно ехать в поезде, смеяться с Эммой и не оглядываться по сторонам. В конце концов, жизнь одна. И мало кто знает, как она может сложиться. Но хочется, чтобы она была удачной, чтобы принесла как можно больше радости. А где она, радость? В чем? Да в жизни же, в жизни! Жить надо, черт возьми! Жить надо! Брать жизнь в охапку, и ликовать, и наслаждаться!»
Нет, и в мыслях не было, что можно влюбиться в пожилом возрасте, когда уже за пятьдесят. А оказывается — «любви все возрасты покорны».
Он вышел из купе покурить. И, глядя в вечернее окно на сентябрьские поля, поредевшие перелески и защитные полосы, продолжал думать, защищая себя. Да, да, влюбился, и в этом он не волен. Такого сильного чувства у него еще никогда не было. Никогда! Татьяна, конечно, нравилась, но вот чтобы такой радости, как с Эммой, у него никогда не было. Здесь — как завоевание прекрасного, когда каждая минута — наслаждение. Когда хочется только одного: быть с ней и знать, что она счастлива. Но все, что до этого было, — все это урывками, тайком, и только теперь на весь месяц с ней, без оглядки, без оправданий перед женой, без лжи. Конечно, ни в какой санаторий они не поедут. Снимут хорошую комнату поближе к морю и станут наслаждаться. И никто не будет знать их адреса.
«Да, вот что, — сказал он в день отъезда жене. — Я не хочу, чтобы посторонние читали твои телеграммы или открытки. Шли на центральную почту до востребования. Так будет лучше. При моей лености это заставит меня каждый день прогуливаться на центральную почту. А то я совсем засиделся».
«Ладно. Я буду делать так, как ты говоришь», — ответила она тусклым голосом.
«А я буду прогуливаться и получать», — обрадованно сказал он.
Да, все продумано, как надо. И ничто не могло помешать. Поезд идет и все дальше увозит от дома. Купе двухместное. И в нем Эмма и он.
— Ты рада?
— Еще как! Можно, я сяду к тебе на колени? Вот так!
— Конечно, надо только закрыть дверь.
Если бы спросить его, кого он видел в поезде, кто их обслуживал в ресторане, даже кто, наконец, был проводником в их вагоне, он ни за что бы не ответил. Эмма — вот кого он все время видел. Только ее. Ее лицо, шею, глаза, губы… Но все же полного счастья не было. Терзала мысль о жене. И не то чтобы мучило раскаянье. Нет, раскаянья не было, но чувство тревоги не покидало. То ли тут была сила привычки, но казалось: вот откроется дверь и она войдет в купе. И это было страшно. И с тем большей страстью он говорил Эмме: «Только ты, ты!» И на какое-то время забывал жену. Но проходило это время, и снова охватывала тревога, и опять он метался в думах, оправдывая себя и все же чувствуя свою вину. «Это все оттого, что у меня такой характер, — думал он. — Слишком совестливый. К тому же, мне ее жалко. Другой бы не пожалел. А я не могу. Вот это и мешает полной радости. Но если полюбил? Если иначе жизни не мыслю, то что же делать? Что? А там все погасло. Там уже ничего нет, только жалость к ней… Что же делать-то?»
В таких метаниях совести и сердца прошло немало пути. Немного поотлегло, когда вдоль дороги потянулся каменистый берег Черного моря. Зеленоватая вода плескалась среди бетонных волнорезов. Тысячи людей загорали, купались на пляжах. И подумалось: все будет хорошо. Теперь далеко, ото всего далеко.
На вокзале их окружила целая стая домовладельцев, так что комната нашлась быстро — хорошая, светлая, чистая, с видом на море. И базар был недалеко.
— Ну вот, теперь у нас все есть! Будем купаться, загорать, есть фрукты. Посидим в ресторане. Хорошо?
— Да, милый.
Высокий, немного полноватый, рядом с ней, тоже высокой и стройной, Петр Васильевич казался моложе своих лет. Ну, этому, конечно, помогала и радость. Еще бы, любить такую женщину!
— Сейчас пройдем на почту, а потом на базар. Купим виноград — и на море.
— Зачем же сразу на почту?
— А чтобы не думать. Там, наверно, от нее телеграмма. Надо ответить.
— Может, ты и прав.
До почты было недалеко, но к окошечку тянулась очередь.
— Зайди в магазин, что понравится — купи, — и дал ей денег.
Телеграмма была, но не от жены, а из горкома. Предлагалось немедленно вернуться.
«Что такое? — в недоумении подумал Петр Васильевич. — Почему немедленно? Что-нибудь на работе? Или… Или Татьяна нажаловалась первому? Он же такой, он не терпит подобного. Но тогда почему «немедленно»? Надо позвонить. Выяснить. Какая-то ерунда!»
Междугородная кабина находилась в этом же помещении. Он заказал срочный разговор. Первый не стал разговаривать. Передал через помощника, чтобы Петр Васильевич немедленно возвращался.
— Но ведь я же в отпуске, — взмолился он.
— Это указание первого, — сухо ответил помощник. — Советую выехать немедленно.
Растерянный, полный недоумения, вышел Петр Васильевич на улицу. Закурил, собрался с мыслями и немного поуспокоился. «Ничего, слетаю на самолете и вернусь. Даже если Татьяна и нажаловалась, то это не причина возвращать из отпуска. И потом, это слишком личное дело. Если на то пошло, то разведусь с Татьяной и женюсь на Эмме. Вот и все. Только так… Ну, а если по работе?.. Ладно, слетаю, все выясню».