Сергей Воронин – Остров любви (страница 40)
«Екатерина, перестань детиться!» — любимое изречение Нюры. Это она говорит к тому, что я занимаюсь рисованием. Заветная ее мечта — накопить денег, купить норковую шубу, сапожки, пуховый платок, всякие тряпки и такой появиться в отпуск дома. «Пусть ахают, пусть знают, какова Анна Пожарская!»
Кстати, о тряпках. Если бы ты достала мне шерстяные рейтузы или хотя бы простые, если шерстяных нет. Ты не пугайся, я не мерзну. Если очень холодно, напяливаю на себя три пары чулок и трое штанов плюс тренировочные. И тогда — теплынь! Но если пурга и ползешь по пояс в снегу (ох и здорово!), тогда все насквозь промокает, и вот тут-то бы и пригодились на такой экстренный случай — шерстяные.
Скучаю по моим однокашницам. Пишут они мне редко. Разбросало нас — кто где, но дальше меня никого нет!
Что еще написать? В свободное время читаю. Хожу в кино. Смотрела вторую серию «Войны и мира» — Наташа хороша, но все остальные герои по душе не пришлись, Пьер скучноват и наигран. Сцена у дядюшки после охоты, пожалуй, самая удачная, так же, как и сцена неудавшегося побега. А бал — не то. Много чересчур современных эффектов. Мне думается, это надо бы делать более камерно, более углубленно.
Передай мой большущий привет Станиславу Николаевичу. Рада, что не забывает он вас. Хотелось бы с ним побеседовать, так отвыкла от интеллигентных людей. Здесь все грубее и проще. Но такова жизнь. Что-то я ни одного интеллигента не знаю работающим в забое или на рыболовецком судне. Вот написала и думаю, что же, значит, так и должно быть, чтобы интеллигенты у себя в кабинетах, а «прочие» в забоях, у мартенов, на тракторе? Конечно, когда-то сравняются. Но пока, пока… Подчас мне становится страшновато — я здорово изменилась за полгода. Боюсь незаметно огрубеть. И все же, нет, не жалею ничуть, что уехала сюда. Теперь такое время, что нельзя жить в своей скорлупке, к тому же я в себе чувствую еще столько неизрасходованных сил, что готова сунуть нос хоть на Северный полюс!
Ну, пока все! Целую! Да, кстати, есть ли у меня брат или это только мне кажется? За полгода ни строчки, если не считать весьма нескромного напоминания об икре.
Ой, чуть не забыла! Пришли, пожалуйста, темные очки. От снега болят глаза. Очень яркий у нас снег, и очень много его.
Вчера был чудесный день — солнце и снег, а сейчас начинается пурга. В такое время сидеть бы дома, но надо идти. И я уже вижу, как иду, еле вытаскиваю ноги из сугробов, жарко, а лицо обмораживается… Ну и что? На то и зима!
В субботу был разговор с директором, он предложил мне быть завучем по воспитательной работе. И еще предложил подумать об уроках ритмики. Кажется, будет оркестр и фортепианный кружок. Вот сколько у меня появилось работы в школе! Получать буду сто восемьдесят рублей, — значит, не стану разрываться на кусочки, как было до сих пор.
Здесь скверная вода, и все мучаются с волосами. Я тоже боюсь за свои. Вся надежда на хну. Не знаю, что делать с собой, милая мамулька, — я стала полнеть и поэтому научилась крутить «хула-хуп». К холоду привыкла. Кстати, это делается просто, надо поменьше кутаться.
Поздравляю тебя с нашим женским праздником! Клянусь «черным флагом Дэви Джонса», и дымом Ключевской сопки, и кратером Шивелуча, из меня еще будет человек!
На олимпиаду наряжусь в черный костюм, волосы у меня сейчас хорошие — послушные, темно-золотистого цвета, особенно красивы на свету или на солнце. Кожа на лице ровная, чистая, особенно после улицы, когда ветер со снегом. Такого массажиста еще поискать. И глаза стали другими — ясные, мудрые. Вот как расхвасталась! Ну а кому же, кроме моей мамульки, я об этом скажу? Тем более, что появилась «жертва» — ударник в оркестре, мальчишка моих лет. Но сердце мое стучит ровно, и ни ему, ни мне ничто не грозит.
Славные ребята в нашей школе. Почти все, если не считать двоих, которые портят мне жизнь. Ну, не жизнь, конечно, а настроение. Оба из пятого класса. Жуть! Но виноваты ли они, если их не воспитывают, не внушают добро, а за каждую провинность бьют и ставят коленями на дробь! Это в наше-то время. А сами на глазах у детей жрут водку, матерятся и занимаются «любовью».
Нюра мне говорила, что у нее в детском саду дети играют «в папу и маму», А мой самый любимый и самый неподдающийся ученик Вовка Дергачев. Его мать лишили родительских прав за пьянство, сестра в четырнадцать лет родила, отец пьяница. И вот он, шестиклассник, говорит прокурору: «Ну что ж, хоть какая она ни есть, а все-таки мать!» Ну как не уважать его за это? Ведь человек! Уже вырастает, умница, только страшно нервный, разболтанный, а способный и добрый. А его друг Коля Забелин, такой же, из такой же семьи. Но душа у него — чудо! Идет навстречу, осияет своими глазами, а в улыбке столько доброты — умереть можно от жалости и радости за его человечность. И вот думаю, значит, и страдания бывают полезны? Но это уже крайность. Нет-нет, страданий не надо. Все доброе должно приходить только от добра!
Таких ребят, добрых, светлых, у меня много, иногда — невыносимых, иногда до щемящей боли дорогих. Ну, разве я не счастлива?
«Екатерина Васильевна, а вы долго нас будете учить?» — «Еще два года, а что?» — «Так мало!..» — огорчились, а я обрадовалась. Значит, нужна, значит, приняли меня, полюбили. И вот теперь Вовка Тархов (второй невозможный из пятого класса) ходит на все занятия хора, поет, рявкает на болтунов. Больше того, изъявил желание петь в ансамбле. Это же здорово, чтобы такой парень — и вдруг проникся к пению! Вот тебе и радость моя! А то еще другой ученик получил пятерку по сольфеджио и сказал своей учительнице, что петь его научила Екатерина Васильевна. Хожу и сияю!
Нет, мне не скучно. Некогда скучать…
Вот уже и апрель. Двадцатый для меня и пятидесятый для тебя. Наш месяц — твой, папы и мой. Столько нахлынуло воспоминаний, и милых, и горестных. До сих пор не верю, что у меня уже нет отца. Ну никак не укладывается ни в голове, ни в сердце. Когда мне становится особенно трудно, мысленно разговариваю с ним. И мне становится легче. Все самое гордое и неунывающее во мне — от него, от его силы и доброты. Года за два до смерти, в одной из наших задушевных бесед, он сказал мне: «Люби, доча, людей. Всегда люби, сколько бы горя ты ни встретила в жизни, как бы ни разочаровалась в них». Тогда эти слова не дошли до меня, были абстракцией, теперь же я поняла их глубокий смысл. Они мне помогают во многом. Да, бывает, плох человек! Да, обидел меня! Ну и что же — разочароваться во всех? В каждом видеть подлеца и негодяя, хама и эгоиста? Нет, тогда жить не стоит! Тот, кто не любит людей, в первую очередь сам плох!
У нас девочка, косенькая. Старательная, тихая, — многие не замечают этого в ней недостатка, что косенькая, привыкли, а другие и замечают, но из врожденного чувства такта и вида не показывают. Но есть один ученик, просто звереныш какой-то, — тычет ей в глаз пальцем, обзывает «косой», кривляется. Я говорила с ним, внушала, что так нехорошо, — не помогает. Пошла к родителям. И что же, ты думаешь, мне ответила мать? «А если она косая, так что — и слова не скажи?»
«А если бы, — говорю я, — ваш сын был косой и его бы дразнили, разве вам не было бы больно? За него?»
«А с чего ему быть косым, у нас в семье нет уродов!»
Вот и задумаешься: откуда такая черствость? Ведь это только у животных неприятие слабого, но ведь тут-то люди! И еще и еще раз благодарю судьбу за то, что я оказалась здесь. Только теперь поняла, как, действительно, нужны образованные люди на окраинах нашей страны.
Ты так дорога мне стала в разлуке, моя милая мама, что иной раз я даже думаю, сумею ли когда-нибудь тебя отблагодарить за все, что ты сделала для меня доброго. Мамочка, моя единственная, моя дорогая, все, все во мне самое лучшее — только для тебя!