Сергей Воронин – Остров любви (страница 38)

Познакомилась с молоденькой учительницей химии. Она, так же, как и я, новичок. Приехала из Хабаровска. Сколько у нее пренебрежительного и к этому краю, и к местным людям. «Зачем же ты сюда ехала?» — спросила я ее. «Послали, ну да я ненадолго», — ответила она. По-моему, все же посылать не надо. Проку от таких «посланцев» вряд ли можно ожидать. Ей все в тягость, а мне легко. Ее все раздражает, а мне радостно. Вот разница между «по желанию» и «послали». Хочется поскорее начать работать.

Сегодня видела, как рыбак тащил за лапы двух громадных крабов…

1 октября. Не ругай, что долго не писала, — дела, дела забрали все время. Не только учу, но еще и общественная работа и в школе, и среди населения. Завтра День учителя. Сегодня все наши из школы едут в Новый поселок на гулянья. А я осталась, хочется написать тебе да и отдышаться немного.

Работать трудно. Пения в школе не было, вместо него, чтобы ребята не шумели, читали им книжки. Поэтому во всех классах приходится начинать все сначала. Дети страшно невоспитанные. Оно и понятно, у многих родители пьют, и до культуры ли им. Чему они могут доброму научить? Значит, тем более я здесь нужна.

Живу с Нюрой. Она тоже учительница. Ее тут прозвали «фантомас». Это верно, она некрасива, даже очень. Но все же до чего щедры люди на жестокие прозвища. Ей двадцать пять. Страшно переживает, что так много. Приехала сюда, на Камчатку, с единственной целью — выйти замуж. Не понимаю ее, может, потому, что мне всего девятнадцать и я даже не задумываюсь об этом, но так или иначе, но что-то есть обидное, принижающее в таком ее желании. Неужели семья — самое главное в жизни? И никаких больше идеалов? И не к чему больше стремиться? Все тут? Нет, я на такое не согласна! Для меня одной семьи своей будет мало. По утрам делаю зарядку, обтираюсь холодной водой, по вечерам обязательно моюсь до пояса. Агитирую Нюру, но она только усмехается, зато часто смотрится в зеркало, порой с какой-то даже злостью. «Нет-нет, равенства никогда не будет! — говорит она. — Ну почему тебе дано красивое лицо, а мне дурное? Чем я хуже тебя? Или других?» Что ей сказать? Жаль мне ее.

Ребятишки начинают меня любить. Пробую ладить со всеми. Убеждаюсь, что хорошее отношение ко мне прямо пропорционально моему хорошему отношению к людям, к тем, кто со мной рядом. Мне поручили сделать два доклада для университета культуры — о песнях гражданской войны и о творчестве Пахмутовой. Наконец-то я смогу показать, что такое ленинградская выучка! Планы у меня самые невероятные, радужные!

Мама, здесь такой простор, что кружится голова. Возле мыса есть место, где соленая вода сливается с пресной. Представляешь, соленая — сине-зеленая, а пресная — голубая-голубая. И голубая-голубая врезается стремительно, неудержимо в сине-зеленую. А теперь прибавь ко всему океанскому розовые сопки, белых кричащих чаек, синее громадное небо во все края и корабли на рейде. Как хорошо, что я взяла краски. Буду писать акварели и посылать тебе…

3 ноября. Поздравляю тебя с праздником! Желаю самого большого счастья тебе — увидеть нас с Иваном настоящими людьми! Посылаю шарфик, пусть тебе будет в нем тепло в самые морозные дни, пусть напоминает он тебе о твоей дочери, которая скучает по тебе на краю земли русской.

Смешная мамулька, ты спрашиваешь, как у меня прическа? От здешней воды она развинтилась, приходится «бигудироваться». Ну, а к тому же в первое время в классе была такая холодина, что не снимали шапки. Да, насчет шапки. Моя для камчатской зимы не годится. Уже сейчас дует в уши, продувает насквозь. Ветра здесь ураганные. Позавчера был шторм в восемь баллов. Жуткая красотища. Не дай бог, застанет такой штормяга рыбаков в океане. И почему это назвали океан Тихим, никакой он не тихий.

Вышли, пожалуйста, «Грезы любви» Листа и вальсы Шопена. (Они лежат на пианино.)

9 ноября. Праздник прошел скучно. И все из-за Нюры. Бедняга познакомилась с механиком, — я видела его два раза, маленький, рябоватый, — начался у них роман, и Нюра уже подумывала о свадьбе, а он перед праздником запил, пил в праздники и теперь в больнице с белой горячкой. Представляешь ее состояние? Жалко мне ее очень, любит она такого алкаша, и никакой радости. Ты знаешь, мы с ней стали как родные. Она и песочит меня иногда, ужасная чистюля, пушинку на полу заметит — подымет, и я незаметно для себя становлюсь аккуратисткой. Оказывается, для того, чтобы не убирать каждый день, надо быть только аккуратной. Экономится масса времени. Век живи, век учись… Часто Нюра жалуется мне на свою жизнь, и тогда я ее успокаиваю, и верится мне, что у нее все будет хорошо. У нее была нелегкая жизнь, в семье много детей, нехватки. С пятнадцати лет пошла на работу, помогала родителям растить младших. И поняла, что жизнь подчиняется только сильным, упорным. Захотела стать учительницей — и стала. Она очень сильный человек, достойна высокого уважения. Но хоть бы немного ей быть покрасивее. Сознание того, что она некрасива, принижает ее, заставляет чуть ли не заискивать перед такими даже, как ее алкаш. Она только потому и полюбила его, что он обратил на нее внимание на вечере, пригласил танцевать. Как она была рада! Дома только и говорила о нем, какой он веселый, остроумный, вежливый… Не знаю, как дальше сложатся у них отношения. Хотелось, чтобы он образумился, понял, какая хорошая у нее душа, женился бы на ней и, я уверена, был бы счастлив. В конце концов, неужели все определяет только внешняя красота, — а то, что в сердце, то, что называют душой?

Я пишу и поглядываю на нее. Она сидит перед зеркалом, укладывает свои волосы. Все ищет прическу, которая бы украсила ее лицо.

Мамулька, давай условимся, как только получишь мое письмо, так сразу же и отвечай. Не откладывая. А то и просто, не дожидаясь от меня письма, пиши. У меня каждый раз праздник, как только получу от тебя письмо.

А что же это мой милый братец? Или уже забыл сестренку?

19 ноября. Мамулька, получила сразу твоих два письма, но отвечать не тороплюсь. Самолеты не летают. Размок аэродром. Да-да, размок, три дня шли проливные дожди, налило кругом — ужас! От нашего крыльца не пройти, воды чуть ли не по колено. Под окнами целый залив, даже лодка стоит на приколе. На лодке и переправились в школу.

Мама, моя взяла! Мне дают уроки пения во всех четырех младших классах. Пришла бумага из облоно, где указано на необходимость повышения музыкального уровня учащихся, а посему все уроки пения передать специалисту, то есть мне! Сколько раз я говорила об этом же и в роно, и нашему директору, а они хоть бы пальцем шевельнули, — целая четверть потеряна. Училки были страшно возмущены тем, что я на педсовете (еще до указания облоно) подняла вопрос о том, будут ли мне отданы уроки пения во всех младших классах. Особенно одна кричала: «Не отдам свой класс! Ребенок должен знать только одного учителя! И я не виновата, что меня не обучали музыке!» На что я спокойно ответила: «А меня обучали». Но тогда меня никто не поддержал. Но теперь, кажется, все! Музыка, пение — разве не делают они человека нежнее, добрее?

Отвечаю на твои вопросы. Разучиваю Сонату Грига. Выучила «В пещере горного короля». Начала разбирать «Принцессу».

И все бы ничего, но заниматься приходится урывками. Остаюсь одна в школе, когда никого уже нет, и какое-то странное состояние охватывает меня, когда нежные звуки становятся сильными, заполняют пустоту, и тихая, далекая школа кажется большим светлым дворцом из хрусталя и мрамора… А потом иду домой. С моря дует в лицо резкий ветер, неба не видно, как не видно и моря, — все поглощено тьмой, и от этого еще прекраснее музыка Грига, которая звучит в сердце, и, удивительно, мне кажется, что и я причастна к ней и что когда Григ создавал ее, то, наверно, думал о таких, как я, бредущих поздним вечером краем сурового моря…

Не так-то легко расположить к себе местных. Здесь народ со своими порядками и не очень-то нуждается в посторонних. Но меня потихоньку принимают в свой клан. В субботу была комсомольская свадьба. Меня пригласили. Нюра разоделась как только могла. Я оделась поскромнее, хотя, ты знаешь… то самое платье я могла бы и надеть. Но лучше уж так, как решила. Соседом за нашим столом оказался славный дядька, папа двух моих учениц. Он подпоил нас шампанским и все уговаривал, чтобы мы кричали: «Горько!» И мы кричали. Особенно Нюра. На свадьбу пришел и ее Вася. И представь, пил только лимонад и был весь внимание к Нюре. Ах, как она была счастлива! Кричала «горько!» и от удовольствия даже топала под столом ногами. И молодые должны были целоваться — невеста смущенная, жених тоже, и от этого всем весело и очень смешно. Хотя, не знаю, если бы я была на месте невесты, вряд ли бы мне было так уж смешно. А потом были танцы. И, конечно, мой сосед, уже подвыпивший: «Ах, как вы красивы!» На что я ему: «Это потому, что вы навеселе». Но он клянется, что я ему и трезвому всегда казалась красивой. А он меня ни разу и не видел. «Видел! Видел!» Вот тебе и «славный дядька»! А жена его тут же сидит за столом и смотрит на нас, и глазки у нее такие, что я те дам, и я подальше, подальше, и тут ко мне подскакивает физрук — стройный молодой джигит — и умыкает меня на танец. И словно сговорился с моим «славным дядькой»: «А вы, Катенька, резко отличаетесь от всех. И не только красотою, а и еще чем-то, чего я не могу выразить». И глядит на меня такими глазами, будто в каждый влил по бутылке подсолнечного масла.