Сергей Воронин – Начало (страница 36)

Последнее, возможно, чуть задело Орлова. Ведь именно он помог донцам еще на галере, сумев занять внимание дозора ссорой с османским прихвостнем, а после справился и с албанцем, и разрядил дробовую пищаль в турок. Но, с другой стороны, в казачьи головы иль старшины бывший рейтар и крестьянин никак не годился, а вот Петро сумел честно проявить себя в бою. Однако по всему теперь выходит, что гусь свинье не товарищ, и запорожец быстро вознесется, позабыв о приятеле.

Последний, впрочем, словно почуял, что Семён на него смотрит, и, обернувшись да встретив его взгляд, подмигнул: мол, не тужись, братец, все ведь хорошо!

И правда ведь, хорошо же… Да только Петро останется со своими черкасами на стойбище татарском, стеречь полон да струги. А вот Орлов, по всему видать, отправится вместе с казаками на татар – о чем сам Семён, впрочем, нисколько не печалился. Наоборот – не иначе как Господь посылает ему возможность исполнить обет!

Между тем Митрофан, как ни в чем не бывало, продолжил:

– У татар, к слову, солонина куда вкуснее будет, ибо они ее не только солят, но еще и пряностями обкладывают. Бастурма называется. А еще казы! Вяленая, жесткая колбаса из конины, но коли нарезать ее тонко да в рот кинуть, а там не жевать сразу, а размягчить слюной, чтобы вкус раскрылся… В походе конному – первая еда будет!

Мысли Орлова вернулись от Петро к готовящемуся походу на крымчаков – и, обратив свой взор на родича, он сразу же уточнил:

– Когда брить меня будешь?

– Сейчас, поем еще чуть-чуть…

Впрочем, закинув очередную ложку варева в рот, казак отстранился от котелка с чересчур жирной похлебкой и замер, глядя в костер:

– Ох, что-то нехорошо мне… Лучше бы щербы поел, куда как легче было бы моему животу!

Семён, от жадности смолотивший не меньше родича, ныне также почуял вдруг странное бурление в животе и последовал примеру Митрофана, откинувшись назад. Однако голод хоть и отступил, но на смену ему пришло любопытство:

– А щерба – это что, выходит, казацкая шурпа? А в чем тогда отличие? Из птицы варите?

Донец добродушно усмехнулся:

– Нет, щерба – это больше походная похлебка, и варят ее из рыбы… – мечтательно закатив глаза, родич продолжил. – Причем варят ее из любой рыбы, что в сети попалась иль на удилище, или острогой изловчились добыть. Я вот больше всего из леща ее люблю готовить, особливо, если лещ подкопченный, м-м-м… Но ведь и окунь пойдет, и плотва, и карась какой, и карп, а ежели нагулявшая жир тарань… Говорю же, что поймаешь!

Митрофан аж облизнулся при воспоминаниях, хотя ведь явно переел.

– Конечно, рыбу разделывать дольше и сложнее баранины аль конины. Вся хитрость в том, чтобы вострым ножиком срезать с костей как можно больше чистой рыбьей плоти; кости же ее с остатками мяса, кожицей, хвостами и головами отправляются вариться. Причем вариться, как шурпа – долго, чтобы все возможное от костей отвалилось.

В конце концов, донец просто лег на жесткую, вытоптанную степную землю, хорошо прогретую солнцем, и, закинув ладони под голову для удобства, продолжил:

– Ну, а как варево набрало силу, так его или вычерпывают без костей, или просто сцеживают в другой котел и бросают туда чистые куски рыбы, что ранее срезались. А также все, что есть под рукой: черемшу, пряности, соль, репу иль редьку, крупу, свежий чеснок под конец. В общем, все, что под руку попадется!

– Н-да… Вот, значит, какую рыбную юшку готовят на Дону. Вкусно звучит! А вот дома я юшку из рыбы никогда не любил – все время кости попадались, да и дух у нее так себе.

– Дух можно отбить, опустив в варево дымящуюся головешку. Или сразу варить щербу из копченой рыбы да с чесноком, м-м-м…

Казак мечтательно улыбнулся в густые усы. Но лишь стоило Семёну лечь вслед за ним на землю, как Митрофан воскликнул:

– Ну, а теперь пришла пора и бороду побрить!

Глава 19

Степь… Пожухлая, выгоревшая на солнце травка да редкие рощицы-колоки. И зной, словно давящий на плечи зной под жарким крымским солнцем. Жарким по-летнему, хотя уже и вересень наступил.

Это на морском бережку хорошо да в тени местных холмов. Там от моря свежесть и прохлада, там можно окунуться в воду, наслаждаясь восторгом единства со стихией! А здесь? Стоило солнцу набрать силу, как халат с чужого плеча словно веса набрал, стал тесен. А с потом, видать, вышел весь жир съеденной вчера шурпы.

То ли дело было на рассвете! Лазоревое, подсвеченное царственным багрянцем небо, свежий и чуть даже прохладный, бодрящий воздух, наполненный ароматом луговых трав и цветов. Какая же красота! Думал Семён, что весь день так проведет, ан нет, позабыл уже, как тяжко бывает на открытой местности под палящим крымским солнцем.

Впрочем, более всего Орлова тяготил даже не зной – тяготило его одиночество. Признаться, когда был он рейтаром и только получил Огонька, когда учил его различным полковым командам и учился им сам, заодно приучая конька к себе, Семён нередко разговаривал с казенным мерином. И, говоря по совести, всякий раз было у него чувство, что животное разумеет человеческую речь, понимает своего всадника и даже общается с ним коротким всхрапом или игрой, или просто дав погладить себя по холке. С трофейной татарской кобылкой у бывшего рейтара такого общения не случилось. Протянутое ей кислое, незрелое еще яблоко та благополучно схрумкала и погладить себя дала, и даже движений всадника слушается вроде неплохо, реагируя хоть на натяжение поводьев, хоть и несильные толчки пяток Семёна.

Да все одно – пробуешь поговорить вслух, словно бы поделиться думами… А кобыла татарская никак не реагирует, словно неживая! Может, потому, что не знает она русской речи?

Но вернее, все дело в том, что привычному к присутствию товарищей по гребной скамье и общей скученности людей на галере, остаться одному впервые за многие месяцы Орлову было невероятно скучно! Вот и тяготился он невольным одиночеством, волею есаула отправленный вперед головным дозором.

У самого Семёна, правда, были некоторые сомнения на счет того, что он сумеет провести крымчаков. И дело даже не во внешности, так-то он вполне мог сойти за татарского отпрыска от русской женщины, «тума». От природы чернявый (в порубежной Рязанщине издревле мешались с местными степняками), в предложенном ему одеянии Орлов действительно смахивал на татарина. И даже борода его, при ближнем рассмотрении более светлая, чем волосы на голове, да местами рыжая, с изредка встречающимися седыми волосками, издали все одно казалось темной. Тем более Митрофан старательно выбрил ее именно на татарский манер.

Гораздо больше рейтара пугало то, что солдатская посадка в седле отличается от степной, и наметанный взгляд бывалого наездника наверняка обратит внимание на сие обстоятельство. Впрочем, Орлов, как мог, старался подражать именно степнякам, сидя на коне, а Прохор успокоил его тем, что и среди крымчаков встречаются принявшие ислам пленники, принесшие ханскую присягу.

По крайней мере про ляхов, отатарившихся в полоне и последовавших путем предательства веры и своего народа, он точно слышал.

В любом случае, когда солнце взошло в зенит, Семён был бы рад встрече даже с татарским дозором! Но покуда не встретилось ему ни единой души. От нечего делать Орлов отрезал от половины колбасного круга тонкую скибочку, ровно в рот кинуть, и как следует рассосав мясную жвачку, уже без всяких усилий ее проглотил. Вяленая татарская казы очень твердая, но вкус у нее, конечно… Солоноватый, острый от специй, насыщенно мясной! Недавнему пленнику она показалась бы первейшим яством, если бы не успел уже попробовать бараньей печени с курдюком на вертеле или наваристой шурпы. Однако из-за отсутствия последних казы вышла на первое место!

Еще бы не хотелось после нее так сильно пить… Семён с сомнением посмотрел на бурдюк, заполненный кислым и шипучим татарским напитком, приготовленным из кобыльего молока. Поначалу-то он показался ему очень даже недурственным, и Орлов успел уже опустошить половину бурдюка, да только ныне солнце согрело содержимое бурдюка, отчего последний как-то страшновато вздулся. Прокис напиток аль забродил? Проверять не хотелось, хотелось чистой ключевой воды, да только не так ее и много в татарском кочевье, питаемом всего парой колодцев.

К скуке добавились усталость и сильное желание спать – неспешная езда убаюкивала, а ведь встали казаки еще до рассвета. И как бы ни пытался Семён держать глаза открытыми, но сытая тяжесть в животе и размаривающий зной сделали свое дело: веки рейтара сами собой сомкнулись, и стал он клониться все ниже к холке коня, подрагивая всем телом. Эх, если бы не полдень, то хоть какую-то тень можно было бы найти у подошвы соседнего холма, прикрывшего обзор всаднику. Даже легкая, едва уловимая свежесть взбодрила бы русского воина.

И хотя спать в седле Семёну ранее не доводилось, но некрепкая эта дрема сильно смахивала на сон, что настигал невольника на беспокоемой легкими волнами галере. Но все же очередной сильный толчок – то ли кобылка кочку перепрыгнула, то ли оступилась – заставил Орлова открыть глаза…

Мама дорогая! Да впереди ведь татары показались, выехав навстречу русичу из-за склона холма!

У бывшего рейтара от изумления округлились глаза, и тотчас он бросил вороватый взгляд назад, в сторону казачьего разъезда, держащегося в сотне шагов позади. Но десяток донцов, следующих в дозоре, как назло, скрыл холм. А ведь они должны были прийти ему на помощь при необходимости!