Сергей Воронин – Начало (страница 35)

Семён только кивнул, замерев перед своим наставником с обнаженным клинком в руке, а тот вновь указал на перевязанные прутья, часть которых уже опали вниз после удара Орлова.

– Я, может, чуть толстоватой сделал вязанку, так ты сейчас попробуй рубануть повыше. Если сможешь развалить хотя бы половину ее…

Митрофан вновь не успел закончить, ибо вновь свистнула в воздухе сабля, устремившись к лозе. Удар сердца – и вот уже оставшиеся прутья посыпались на землю, срезанные трофейным шамширом, словно бритвой какой.

Но вошедшему в раж Орлову все мало, вновь режет воздух его клинок, мгновение спустя вгрызшийся в вязанку в толстой, нижней ее части. Семён рубанул под нужным углом, инстинктивно приподнявшись на носочках и выгнувшись в спине перед ударом, да завернул плечи и направил вес тела к земле. А как только почуял сопротивление занывшей кистью, так сразу же рванул саблю на себя и вниз, рассекая последние уцелевшие прутья.

Родич удивленно вытаращил глаза, с изумлением воскликнув:

– Неужто с протягом рубанул? Да всего с третьей попытки?!

Семён и сам не понял, как у него так ловко получилось, а Митрофан даже обнял своего ученика:

– Ну, брат лихой, не иначе в тебе казачья кровь взыграла, память пращуров проснулась! Ты говорил, что в первой же сече смог одного татарина уколом палаша достать? Честно сказать, я тебе особо не верил… Но вот теперь верю!

Казак широко улыбнулся, на что Орлов осторожно вопросил:

– Все, выходит, закончилась моя наука?

– Аха-ха-ха!

Донец искреннее рассмеялся, аж до слез. И только протерев глаза, ответил уже более серьезно:

– Понимаешь, брат, тут такое дело… Казак сколько воюет, столько и учится владеть саблей, покуда жив.

Уже и сама тень улыбка сошла с губ Митрофана, а взгляд его стал напряженным, пристальным, тяжелым:

– Вот я разок видел, как Прохор крутит в руках две сабли разом, заворачивая перед собой круг режущих воздух клинков. Да столь стремительно он это делал, что, верно бы, и стрелу сумел перехватить в полете! Однако же такое мастерство лишь характернику и доступно. Но иные казаки могут одним ударом обезоружить противника, рубанув точно по заставе вражьего клинка. И я это умею, и тебя позже научу!

У Семёна глаза зажглись от восторга, а вот очи донца словно бы затуманились:

– А однажды польский шляхтич прямо на моих глазах столь ладно закрутил сабелькой чужую… Дело как было? Лях отбил удар черкаса, силой опустив казачий клинок к земле, да после вдоль лезвия его собственной саблей повел ловким таким, скользящим движением. А после вдруг резко вскинул свою саблю вверх, рванув заодно и чужую, – только и взмыла она в воздух, словно птица какая! А запорожец-то без меча остался…

Митрофан запнулся, видно, вспоминая ту сечу, и когда молчание затянулось, живо представивший схватку Семён с придыханием спросил:

– А дальше – дальше-то что?

Взгляд родича прояснился, и тот поспешил закончить свой сказ:

– Ну, черкаса-то лях, ясное дело, срубил. Да тут уж и я сбоку налетел, и прежде чем шляхтич успел бы клинком закрыться, я коротко и без затей ударил его по голове. Не особо-то и сильно! – тут Митрофан для верности показал рубящий сверху прямой удар, словно топором по полену. – Но рубака тот успел шелом обронить; побежала кровушка по челу, а лях замертво пал наземь. Что дальше с ним было, то мне неведомо. Вряд ли я насмерть его зарубил, но ведь после могли и лошади затоптать, и добить его какие воры. Иль от раны умер, коли воспалилась. А может, посейчас жив и здравствует, и хочет казака Митрофана Орлова живота лишить!

Семён удивленно и некоторым даже недоверием воззрился на родича – но донец как-то хищно, по-волчьи усмехнулся, словно клыки оскалил, вспоминая памятный бой. Отчего загорелое лицо его исказилось, а пшеничного цвета усы воинственно затопорщились. Но спустя удар сердца казака отпустило – и он как ни в чем не бывало продолжил наставлять Семёна:

– Ты пойми, судебный поединок или дуэль шляхтичей, где хитрые удары вернее всего срабатывают, не есть рубка, особливо рубка конная. В конной же сече, когда сошлись два отряда лицом к лицу, такая смута начинается… Успей первым ударить – будешь жив! Успей ворога первым заметить, перекрыться от его клинка – будешь жив! Рубани супостата по спине иль голове сзади – и выживет уже твой товарищ.

Сделав короткую паузу, Митрофан шагнул к высокой палке, единственно вкопанной в землю шагах в пяти в стороне.

– Я тебе показал самый сильный рубящий удар. Показал, как разгонять саблю и как защитить себя от удара слева или сверху. Теперь же смотри: коли я подниму рукоять сабли над правым плечом, развернув лезвие ее вбок, да острие вниз направив, то закрываюсь от удара справа. А ежели лезвие развернуть назад, за спину, то я приготовился рубить. Удар не таким тяжелым выйдет, но и его можно протянуть, бросив тело вперед и вниз. А вот наклон клинка к преграде здесь тот же. Повтори за мной медленно, пока не руби.

Казак показал Семёну как защитное, так и атакующее движение и, посмотрев, как тот неспешно повторяет их, удовлетворенно кивнул:

– Молодец, быстро схватываешь. Но знай – чтобы ударить побыстрее, и черкасы, и татары с ляхами в сечу скачут, уже вскинув саблю над головой. А как я уже сказал, выживает тот, кто первым рубит. Потому-то донцы и держат клинки иначе!

Митрофан тотчас поднял саблю параллельно земле, после чего отвел ее назад; рукоять клинка замерла над левым плечом казака, в то время как согнутая рука целиком закрыла его шею.

– Этот рубящий от себя удар тем хорош, что быстрее достанет ворога, поднявшего клинок над головой. Но все одно важно успеть рубануть вовремя – не раньше, чем сблизитесь, и не позже того, как сабля татарская тебе на голову рухнет!

Семён кивнул, соглашаясь с родичем, а тот продолжил:

– Рубишь от себя, чуть выгнувшись в спине иль чуть приподнявшись в седле, руку в удар бросаешь резко, чтобы именно срубить. И заметь, клинок должен пройти сквозь препятствие, а не просто уткнуться в него. Смотри!

Свистнула казацкая сабля, поймав на лезвие солнечный блик, и тотчас смахнула верх палки, словно бы и не встретив сопротивления. После чего Митрофан сказал Орлову:

– Удар, как правило, нацелен в горло. Но можно сечь и по глазам, и по животу, и через грудину. Пробуй!

Семён кивнул, с воодушевлением шагнув вперед, отвел руку за левое плечо и рубанул, как показали.

Увы, вышел лишь толчок, наклонивший к земле вкопанную в землю палку.

– Резче! Резче должен быть удар! Сабля сквозь препятствие должна пройти, а не в нем застрять. Еще удар, с тем же результатом, да и по косой поверхности рубить куда сложнее. Но прежде, чем Митрофан успел бы одернуть ученика, Орлов рубанул уже куда быстрее и резче, всерьез разозлившись на склонившуюся к земле палку! И на сей раз верхний кончик сабли срезал добрый вершок дерева. Казак счастливо засиял:

– Молодец! Вот когда молодец, тогда молодец!

Хлопнув Семёна по плечу, донец продолжил:

– Конный и пеший бой все же сильно различаются. И хотя удары одни и те же – да ведь все одно… Вот вскинул, к примеру, спешенный лях саблю, чтобы по голове твоей ударить сверху вниз. А ты присядь да резко рубани от себя навстречу, по животу ворога! Да с протягом, чтобы пупок располосовать.

Казак наглядно продемонстрировал, в общем-то, не особо и хитрый, но явно действенный, эффективный прием, после чего добавил:

– Сейчас же дважды рубани косыми от правого плеча, а после ударишь, заранее вскинув саблю над головой. И коли все получится, покажу тебе рубящий наискось удар слева.

Шурпа у казаков получилась невероятно жирной и наваристой, это несмотря на то, что баранина местами не успела толком развариться и осталась чуть жестковатой. Просто ее столь много было в котлах, что чуть подвыкипевшее варево оказалось жуть каким ядреным! Впрочем, его густо сдобрили мелко порубленной черемшой и найденными у татар специями, так что получилось все одно вкусно.

– Господи, спаси! Да я такой вкусной похлебки никогда и не едал!

Казак добродушно усмехнулся в густые усы, словно в том, что шурпа столь пришлась по душе его родичу, была и его заслуга.

– Это еще что! Вот на Дону, коль мы варим шурпу, то мясо в похлебке так развариваем, что сразу рассыпается, лишь надави ложкой, и от костей, ясное дело, само отходит.

Петро, усевшись за соседним костром с освобожденными с галер черкасами, с интересом спросил:

– А что же, брат Митрофан, часто вы варите чорбу на Дону?

Чуть поморщив лоб, казак степенно ответил:

– Не чорбу, а шурпу. И варим мы ее, конечно, не слишком часто. По большим праздникам, да и то! А вот ежели отобьем отару овец у степняков иль в походе, подобно этому, захватим у татар скотину – вот тогда варим, сколько можно, не жалея. Да и что ее жалеть – все одно ведь на струги же овец не посадим! Также и солить, и вялить мясо никакого смысла нет – времени не хватит, а у крымчаков мы и татарской солониной разживемся.

Семён вполуха слушал родича, бросив внимательный взгляд на старого товарища по гребной скамье. Так уж вышло, что у прикованных к веслам гребцов не было людей более близких, чем те, с кем делили они «банку». Однако стоило им обрести свободу, и недавние братья словно отдалились… По крайней мере, Семён и Петро – у первого неожиданно обнаружился дальний родич среди донцов, в чем Орлов увидел не иначе как Божий промысел и благословение Господне. Ну а Петро с прочими черкасами собрались воедино, да после схватки за кочевье товарищ по несчастью вдруг выбился в старшину малороссов.