Сергей Воронин – Начало (страница 26)
Срубленная голова рухнула в ровик, следом свалилось и тело незадачливого вояки.
На этом штурм рейтарских шанцев заглох, выверенная тактика стрельбы картечью в упор оправдала себя и на сей раз. Враг понес серьезные потери от дроба и гремевших до того рейтарских залпов; первыми побежала голытьба, следом потянулись и прочие черкасы, не желающие умирать за призрачную победу гетмана. Те же казаки, кто успел запрыгнуть в траншею прежде пушечного огня, вскоре «кончились» при штурме шанцев.
Немногие уцелевшие черкасы побежали назад, позорно показав спины, но вслед им уже никто не стрелял.
– Последний воз, братцы! Уходите!!!
Обернувшись, Пётр разглядел у самого берега столь знакомую фигуру десятника Вороны, а крик последнего тотчас подхватил Фанронин:
– Тюфяки заклепать! Порой отдать солдатам Баумана, и по лошадям!
Пётр потянул Шилова за рукав кафтана, заглянув прямо в бешеные, налившиеся кровью глаза товарища:
– Вася, ты цел? Не ранен?!
Василий не сразу, но кивнул, после чего Бурмистров подтолкнул его в сторону лошадей, стреноженных чуть позади шанцев.
– Отходим, братец, наш черед!
Васька только кивнул, не сумев толком отойти от короткой, но яростной сечи.
Черкасы откатились назад, но, заприметив воцарившуюся на позициях русских воев суету, вперед подались татары. А как увидели они, что пушкари просто побросали заклепанные тюфяки, так во весь опор полетели в сторону бывшей стоянки урусов. В то время как первые русские всадники только вступили на брод… Бурмистров, чья выдержка впервые за последние дни дала сбой, с горечью бросил:
– Догонит нас татарва, догонит! А так, к реке прижмет и сомнет.
Шилов только хмуро взглянул на товарища:
– Тебе карабин и самопалы на что? Заряжай, коли не успел, покуда татарва до нас не добралась!
Пётр только стиснул зубы, удержав обидные слова об Ушакове, ему-то ни карабин, ни пистоли не помогли избежать удавки на шее. Все же сдержался, но тут, как назло, послышалась команда Фанронина:
– Сотня! Лицом к ворогу в линию становись! Карабины к бою изготовить, но без команды не палить!
Ничего не поделаешь, пришлось выполнять. Краем глаза Бурмистров проследил за пушкарями Баумана, показавшимися из земляного лаза, после чего перевел взгляд на десяток насыпанных ими бугорков чуть менее человеческого роста, отстоящих от переправы шагов на триста. Русские всадники уже отдалились от них на пятьдесят саженей в сторону реки, но вот какой цели служат те самые бугорки, Пётр никак не мог взять в толк.
А татары скачут, разгоняясь перед атакой, перестроившись лавой. Скачут, не сбавляя хода, как некогда под Конотопами и Пустой Торговицей, где им удалось окружить и разбить прочие рейтарские полки. Кажется, что и сейчас поганые повторят свой успех, ведь хан бросил в атаку едва ли не всю уцелевшую орду!
Хотя, быть может, у страха глаза велики?
В любом случае число бросившихся в погоню татар куда больше оставшихся на левом берегу Сейма рейтаров да детей боярских, драгуны-то реку уже перешли. Вот уже они миновали шанцы, втянувшись в узкие проходы между земляными укреплениями, еще чуть-чуть, и придется палить. Пётр упрямо вскинул заряженный и готовый к бою карабин Жукова, но, заметив это, ротмистр зло рявкнул:
– Ждать! Без команды не стрелять!
– Да чего ждать-то… Аркана не шее или стрелы в голову?
Впрочем, последние слова Бурмистров произнес едва слышно, себе под нос, невольно прикинув оставшееся число шагов до татар. Примерно пятьсот пока. Но разделяющее противников расстояние стремительно сокращается; между тем переправа продолжается – вот уже и рейтары Змеева вступили на брод.
Что, выходит, побитая сотня детей боярских прикроет отход полка, купив своими жизнями их спасение?
У Петра все в груди аж заклокотало от такой несправедливости, невольно защипало в глазах, но линии своей сотни он не покинул. В конце концов, отдавший приказ ротмистр остается со своими людьми, может, и на сей раз сумеет их вывести из горнила сражения?
Впрочем, он ведь и в прошлый раз вывел сотню, да только без Прохора…
Вдруг чуть впереди, из самого лаза раздался отчаянный крик:
– Поджигай!
А спустя пару ударов сердца из черного зева подземного хода показались несколько пушкарей, последние рванули к своим лошадям и тотчас подстегнули их, направляя скакунов к переправе. Неужто и они бегут? Но что тогда требовалось поджечь?!
Пётр не успел озвучить свой вопрос – земля под ногами вдруг вздыбилась, задрожала… И на его глазах высящиеся впереди бугорки вдруг взорвались с чудовищным грохотом! Взорвались, когда до татар осталось чуть менее, чем сто шагов, извергнув в сторону врага не только землю, но и густой каменный дроб!
Что удивительно, в детей боярских картечь не полетела. Видно, взрыв был направленный.
Отчаянно заржал под Бурмистровым испуганный Ветерок – он хоть и слышал ранее выстрелы пушек, и не един раз, но земляные бугорки рванули с куда большей мощью, чем простые полевые орудия. И только успокоив коня, Пётр заслышал самодовольный возглас Фанронина:
– А это, господа, земляные пушки полковника Баумана! Придумка свеев, но наш мудрец сумел с успехом повторить. Отходим к броду! Бьюсь об заклад, татары к нам больше не сунутся!
И действительно, испуганные взрывами крымчаки поспешно развернули лошадей, впервые столкнувшись с неизведанным оружием урусов, да и то, не все степняки смогли справиться с отчаянно испуганными животными. А ведь досталось степнякам крепко – взрыв земляных пушек, исторгнувших весь остаток картечи, единовременно унес жизни пяти сотен татар, не менее.
…В конце концов, переправа была закончена; рискнувших все же подойти к броду черкасов отогнали выстрелами из пушек, а рейтары и дети боярские без сил попадали на примятую траву. Воины еще не верили, что сумели-таки унести ноги и вырваться из западни! Но Бауман, Бауман!.. Вот же голова сей полковник!
Пётр и Василий счастливо улыбались, наблюдая за бестолково мечущимися под артиллерийским огнем мятежниками, но когда последние отступили уже назад, к берегу вдруг двинулись татары, тянущие за собой вереницу связанных полоняников, числом в сотню. И тут Бурмистров с ужасом узнал в одном из оборванных пленников Прохора Ушакова. Осунувшийся, весь избитый, исподняя рубаха в крови. Но ведь живой, живой!
– Прошка!!!
– Может, торговаться будут? – с надеждой предположил Василий.
– Выкупим! – твердо откликнулся Пётр. – Все с себя сниму и отдам, Ветерка отдам! Только бы выкупить…
– Эй, урус! – закричали с левого берега. – Как думаешь, что делать будем?!
Пленников поставили на колени. Многие пытались сопротивляться, но их принялись жестоко бить и все одно поставили на колени.
– Дадим двойную цену!
Бурмистров с надеждой обернулся на зычный голос. Ведь сам князь просит за русских ратников!
– А на что нам твоя цена?! Жизнь урусов нужна! Ваша жизнь! Их жизнь!
Татарин указал саблей на пленников.
Прохор почти ничего не видел из-за разбитого лица, он лишь чувствовал тугие веревки, которыми его связали, и понимал, что шансов на спасение нет. В его голове бушевали мысли, словно ревущий поток, несущий к неизбежному финалу. Воина трясло от холода.
Возрождая в памяти свою жизнь, он видел перед глазами мелькание ярких и тусклых образов. Воспоминания о далеких днях детства, когда бегал по полям, стрелял из самодельного лука. Когда мечтал о былинных приключениях, где он всегда одолевает врагов и выходит из любой схватки победителем.
Он вспоминал своих друзей, с коими они вместе прошли множество испытаний, и свою семью, всегда поддерживающую его в трудные мгновения.
Но теперь все это казалось таким далеким и недостижимым. Нереальным…
Воин пытался найти в себе силы и решимость, чтобы противостоять неизбежному концу, а в его сердце жарко пылал огонь надежды. Нет, не надежды спастись.
Надежды уйти достойно, не дав поганым удовольствия наблюдать за побежденным и трясущимся от страха русским воином! Убить они его могут, но сломить не должны.
В заплывших от побоев глазах была лишь тьма с небольшим лучом белого света. Так что Прохор не видел, как Бурмистров со слезами в глазах прижал к земле брыкающегося Шилова, бросившегося было в реку, чтобы в одиночку спасти товарища. Не видел, как в стороне опустился на колени Пётр Ворона, также со слезами читающий молитву за обреченных русских ратников, чтобы мучения их были скорыми и безболезненными, и чтобы Господь принял души их в Царство Небесное.
– Тройную цену!!! – донесся до ушей пленников рев князя.
Но татары лишь издевательски захохотали.
Трубецкой сжал кулаки. Он спас армию, он побил татар! Но сейчас он был бессилен… Впрочем, не совсем бессилен!
– Заряжай бомбы! Палить по моему приказу – в татар целься!
Но крымский мурза из-за хохота своих нукеров уже не расслышал яростного княжеского приказа, лениво поглаживая куцую бороденку:
– Можешь обещать хоть горы золотые. Ты нанес хану оскорбление! Оскорбление, что можно смыть только кровью! – мурза кивнул палачам, замершим за спинами пленников.
И Прохор понял, что настал его последний миг, мысленно ратник поспешил проститься с семьей и друзьями, с родной землей. После чего жарко зашептал разбитыми губами:
– Господи, помилуй! Господи, душу мою спаси! Сбереги родных моих и друзей! Все Твое – ни о чем не жалею!