Сергей Воронин – Начало (страница 28)

Семён пережил переход до Каффы, выжил в тесных и душных невольничьих загонах – выжил и на галере. Точнее, выживает – вот уже два года как выживает с отчаянной надеждой, что когда-нибудь все изменится. Ведь слышал же Орлов когда-то, слышал, что русские галерные рабы сумели поднять мятеж на османском корабле, перебив всю его команду. В памяти даже отложилось, что стрельца, подбившего полоняников на бунт, звали Иваном Мошкиным… И ведь сумели же тогда русичи бежать, уведя захваченное судно к латинянам! Да по пути захватив еще один турецкий корабль. Были и иные истории – о тех пленниках, кого освободили с захваченных гишпанцами и прочими фрязями галер, вроде истории Ивана Болотникова. Вот они-то и поддерживали в иссушенном палящим солнцем и морскими ветрами теле Орлова медленно затухающий огонек жизни.

Вот только на закат, мимо Царьграда да в Срединное море, где можно было бы встретить в бою гишпанские корабли, их галера не плавала. Все в Азов, Крымские порты или Синоп да Трабзон, что стоят на противоположном берегу Кара-Дениз, то есть Черного моря.

А ведь когда-то его называли Русским…

Турецкие галерные рабы сидят на одной скамье по трое, и каждый прикован к веслу трехсаженной длины. Рукоять весла словно полирована ладонями гребцов, ставших от ежедневного труда жесткими и грубыми, словно конское копыто. От тяжелого и монотонного, изматывающего труда да скудной пищи тела гребцов словно бы усыхают; кто-то сходит с ума, кто-то просто тихо угасает, после чего тело несчастного перебрасывали через борт, отдав морю.

Впервые увидев море, Семён оказался до глубины души поражен бескрайним водным простором да лазоревым цветом волн, подивился крику невиданных им ранее чаек да солоновато-приторному, особенному аромату Кара-Дениз. Откуда же ему было знать, что крик чаек и запах моря будут сопровождать его едва ли не каждый день галерной каторги? И что восхитительная прохлада морской воды станет недосягаемым плодом для измученного жарой гребца – коварна османская пытка… Дополненная тонким кнутом, обжигающим спины гребцов, когда туркам хочется идти быстрее, впрочем, полоняников османы также безжалостно полосуют, едва заслышав чей разговор.

Боятся, ироды, что сговорятся гребцы, что взбунтуются! Хотя как бунтовать, коли руки в кандалах прикованы к веслу?

И все же гребцы не могли не разговаривать – ночью, едва слышным шепотом, когда вороги дремлют, а галеру стережет немногочисленная стража на носу да в хвосте корабля. Так, от Петра Семён узнал еще об одном обидном и тяжелом поражении царских войск, случившимся примерно года полтора после Конотопа. И ведь вновь же побили царское войско из-за предательства малоросских казаков! Причем на сей раз предал сын славного гетмана Богдана, Юрий Хмельницкий.

Впрочем, это предательство можно было если не понять, так хотя бы объяснить. В целой серии сражений продвижение русско-казацкой рати под началом воеводы Василия Шереметева и наказного гетмана Тимофея Цецюры, выступивших на Львов, было остановлено объединенным войском ляхов и крымских татар. Изначально московиты встали под Любаровом, дожидаясь помощи особо-то и не торопившегося на помощь гетмана Хмельницкого. И хотя в жаркой сече под Любаровом враг не сумел победить царскую рать, но без казаков Юрия у воеводы не было необходимого для победы перевеса в людях, а татары сумели перерезать дороги в тылу, нарушили снабжение… Тогда Шереметев приказал отступать табором, и рать его отступила, прорубая в лесах просеки и сохраняя идеальный порядок, отбивая на марше все вражеские атаки. Даже ляхи подивились ратной выучке московитов и порядку их полков.

Воевода пробился до города Чуднова. Но там, к величайшей скорби, его воинов остановили ляхи, успевшие вырваться вперед, перейти речку Тетерев – и устроить на противоположном берегу ее сильный заслон с пушками. Фактически окруженная русская рать не смогла сбить заслон, атакованная также и с тыла, и оказалась блокирована врагом. Но самое страшное, что царские ратники полностью лишились подвоза пороха, пуль и еды, а ляхи с завидным упорством и скоростью окружили табор Шереметева шанцами и батареями.

Именно огонь последних не позволил русским воинам прорваться из западни, а в отсутствие припасов окруженные вынужденно взялись за лошадей. В свою очередь ляхи, окружив Шереметева, половину своего войска двинули против Хмельницкого, подозрительно не спешащего на помощь воеводе и не сумевшего своевременно остановить подход крымских татар. Хан вновь явился со всей своей ордой, благодаря чему паны получили едва ли не двукратное преимущество на поле боя. Так что и казаков гетмана Юрия ворог успешно встретил у Слободищева, где ляхи и татары разбили казаков, навязав Хмельницкому кабальный договор и службу.

А русские ратники боролись, пока не кончились уже все запасы пороха и пуль, пока уже не съели от голода всех лошадей. Тимофей Цецюра, прознав про капитуляцию гетмана, предал Шереметева и бежал с частью казаков, оставив большинство своих воинов на погибель. Как того же Петро. И в конце концов воевода, не видя выхода, решился сдаться в плен ляхам, а те потребовали сложить холодное оружие. Делать нечего, сдали, понадеявшись на честное слово польских «рыцарей». А те вновь предали – как только московские воины остались без сабель да бердышей, в табор их ворвались татары. Как сражаться с крымчаками голыми руками? Да все одно же пытались драться, но тех, кто оказал сопротивление, татары расстреливали из луков, секли саблями. И вязали всех, кого заарканили и кто сдался, чтобы после продать на невольничьих рынках.

Так Петро и стал татарским, а затем и турецким рабом.

Вот историю Даргана Семён знал не так хорошо. Горцев-черкесов на галере было заметно меньше, чем братьев-славян, а их язык практически никто не разумел. В свою очередь, Дарган также едва ли понимал русскую речь и объяснялся с товарищами по несчастью знаками. Но он был христианином – так как старался креститься во время короткой молитвы. А история рабства у всех черкесов примерно одна и та же – налетят татары внезапно на окрестности какого поселения, и всех, кто вокруг его на земле трудится, заарканят. Иль порубят, коли какой черкес зачнет драться.

Разве что горцев везут на продажу в прибрежные турецкие крепости или в Азов.

Глава 15

Звезды… Звезды в ночном небе над морем (коли не штормит) – вот одна из немногих отдушин для Семёна, что позволяют ему держаться, не скатываясь в черную, безразличную скорбь. Ведь ночью гребцов заставляют работать веслами лишь в исключительных случаях, в основном же галерные рабы по ночам спят… Но если стоит ясная погода, Семён всегда пытается урвать хоть небольшой кусочек ночи прежде, чем провалиться в морок сновидений.

И сегодня именно такая ночь – ясная, теплая, без всякой качки. Разве что луна отправилась на перерождение, но это и к лучшему, «солнце мертвых» Орлов никогда не жаловал.

А вот когда смотришь на непроглядно черный небосвод, украшенный лишь серебром звезд, россыпь которых столь ярко светит в небе именно над морем… В эти мгновения душу невольно наполняет благоговейный трепет перед величием Творца, создавшего столь совершенную красоту! В эти мгновения можно даже позабыть, что угодил в неволю, что вся твоя жизнь – на гребной скамье, прикованным к галерному веслу. И в эти мгновения кажется, что твоя молитва, устремленная к Небесам, все же достигнет Создателя, и всемилостивый Господь ответит не нее, дарует освобождение от рабских оков и спасение из полона магометан.

– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое…

Семён с детства знал совсем немного молитв – но теперь с жаром повторял их одну за другой каждую ночь. Чтобы после сбиться на столь же жаркую мольбу, обращенную к Богу, – когда слова идут из самого сердца, а ты сам словно бы беседуешь с Творцом. Вот и теперь, отчитав все, что помнил, Орлов горячо взмолился:

– Господи Иисусе Христе, помилуй нас, грешных! Помоги нам с Петром и Дарганом, и прочими полоняниками освободиться из полона турецкого! Помоги обрести свободу! Помоги, пожалуйста, помоги…

В очередной раз в голову закралась мысль дать обет – если Господь освободит его, то постричься в монахи. Федор когда-то слышал о том, что оказавшиеся в самых безвыходных ситуациях воины давали такие обеты – и ведь выживали! Как, например, во время «Азовского сидения» казаков, когда турки обложили крепость несметным войском и разрушили все ее укрепления из больших пушек и мортир. Так, что от старого замка фрязей остались лишь каменные завалы да наспех насыпанные донцами земляные валы. Многие казаки тогда дали обет постричься в монахи, коли уцелеют. И ведь не было среди них малодушных, кто отказался от своих слов, когда турки все же сняли осаду.

Но сам Семён все никак не решался дать подобный обет, ведь однажды он уже пообещал себе воздать поганым за все те лишения и скорби, что натерпелись русские люди от татар и турок! Впрочем, разве можно просить Господа о помощи и милости, коли сам замыслил месть? Нет, это лицемерие и обман… А потому, в очередной раз обратившись к Богу с горячей мольбой, Орлов по наитию попросил:

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго! Господи, помоги мне освободиться из полона. И тогда я положу жизнь свою на то, чтобы выручать добрых христиан из полона магометанского! Буду выручать из неволи подобных мне несчастных. И не пожалею живота своего за то доброе дело! Услыши мя, Господи, и помилуй! Обет даю – коли выберусь из турецкой неволи, буду спасать полоняников, покуда жив!