Сергей Воронин – Начало (страница 30)

Да и весь бой с Ахмедом на самом-то деле длился лишь несколько кратких мгновений.

– Алла!!!

– С нами Бог!!!

Заполошный крик прозевавших ворога турок перебил дружный клич донских казаков и раздавшийся на носу галеры густой залп самопалов! Бывший рейтар по достоинству оценил слитность выстрелов, ударивших по туркам буквально в упор. Орудийную надстройку заволокло густым дымом, но Орлов был совершенно уверен в том, что сопротивление турок там уже подавлено, и схватка с донцами закончилась, не успев начаться. И если он и ошибся, то ненамного – в густом дыму, помимо протяжного визга раненых, послышалась брань, и раздался звон клинков. Но тут же к хвосту корабля устремились вырвавшиеся из дымной пелены казаки.

Их появление было столь пугающим, что иной суеверный и впечатлительный человек поспешил бы зажмуриться и в панике бежать от сверхъестественных порождений ночи. Впрочем, таковых среди албанцев не нашлось, и теперь уже донцов встретил пока еще куцый залп часовых, раздавшийся с кормы. И тут же кто-то из казаков с криком упал на помост-куршею промеж гребных скамей.

Кроме того, навстречу нападавшим метнулся здоровенный осман, в котором Семён узнал Юсуфа, с ужасом разглядев в руках надсмотрщика здоровенный тромблон. Иначе – дробовую пищаль, оружие с коротким, но широким стволом, заряженное не пулей, а картечью.

Особенно убойной на близком расстоянии.

Абордажная команда галеры Миран-бея насчитывала ровно тридцать пять человек. Плюс дюжина пушкарей, пусть еще два офицера… Пушкарей, ночующих на носу, можно уже и не считать, но опытные албанские стрелки вполне способны проредить донцов, стреляя с кормы. Хотя зарядить их мушкеты в ночи, при свете лишь факела, не так-то просто. Но ведь Юсуф же как-то смог!

Хотя, скорее всего, надсмотрщик просто припас заранее заряженный тромблон на случай внезапного восстания рабов.

Между тем один казачий струг вряд ли несет больше трех десятков воинов. А сколько их напало на галеру, один или два? Может, сразу три? Но это вряд ли – выстрелы слышатся и на двух соседних судах осман. Так что на галере Миран-бея силы наверняка равны.

И ведь на помощь гребцов казаки могут рассчитывать, лишь только если рабы освободятся. Зато картечь из тромблона одним единственным выстрелом способна переломить ход боя.

Храбрый Юсуф рванул навстречу врагу, не обращая внимания на гребцов. Семён по обыкновению своему сжался в непритворном ужасе при приближении грозного надсмотрщика, но вряд ли последний потратил бы столь ценный заряд дроби на раба именно сейчас. Даже несмотря на убийство Ахмеда. И осознав это, Орлов уже в последний миг рванулся к албанцу, едва-едва дотянувшись ладонью до его стопы. Но успел перехватить ногу, успел, очень вовремя подцепив ее на шаге, буквально подсекая османа. И потерявший равновесие турок полетел носом вперед, тяжело грохнувшись на куршею.

А вот тромблон при падении так и не выстрелил.

– Хватай его, братцы, пока не очухался! У него ключи от кандалов!

Отчаянного призыва Семёна оказалось достаточно, чтобы замешкавшиеся гребцы сразу в несколько рук вцепились в зарычавшего от ярости албанца. Как же, грязные рабы посмели напасть на грозного Юсуфа-батыра! Храброго воина и безжалостного палача, чей кнут рассекает человеческую плоть до самых костей! Но мгновение страха перед надсмотрщиком в русских гребцах сменилось отчаянной решимостью бороться за свободу, едва они услышали про ключи от кандалов. Так что Юсуфа одним могучим рывком затащили на гребные скамьи, где кнут с его пояса сорвали, стянув вокруг шеи, а собственный кинжал албанца тотчас вогнали ему под ребра.

Пожалуй, самая страшная ярость – это ярость галерных рабов, вступивших в бой! И вряд ли кто умеет ненавидеть сильнее, чем гребцы, прикованные к веслу турецкой галеры, напавшие на своего палача. Но вот Семён, выплеснув на Ахмеда первый, самый отчаянный заряд злости, в убийстве Юсуфа уже не участвовал, он действовал куда более обдуманно, громко воскликнув:

– Тромблон… Самопал турецкий дайте мне, скорее!

Для верности Орлов пихнул в спину Гришку Прокофьева, сидящего впереди, и последний, смекнув, о чем просит его рейтар, дотянулся до вражеского оружия, трясущимися от возбуждения пальцами передав его Семёну. А натасканному бароном Фанстробелем солдату хватило всего мгновения, чтобы понять – албанец не успел взвести курка с зажатым в нем кремнием, потому-то дробовая пищаль и не пальнула. Мгновенно взведя курок, Орлов для верности ударил основанием приклада по скамье, наверняка ведь порох и картечь растряслись в стволе. После чего рейтар поспешно развернулся к туркам, уже ринувшимся навстречу казакам с ятаганами да саблями в руках.

Семён мгновенно утопил приклад тромблона в плечо и навел ствол по выступу-мушке на ворогов. После чего с мрачным, ни с чем не сравнимым торжеством нажал на спуск.

Как же оглушительно громко ударил выстрел дробовой пищали, с какой же силой лягнул приклад в плечо Орлова! Он аж закусил губу от боли, но хлестнувший по ушам крик увечных турок заставил Семёна позабыть о ноющем плече. Получилось! Получилось помочь братьям-казакам, теперь бой всяко легче пойдет!

– Ключи от кандалов, Семён! Давай скорее!

Бывший рейтар на мгновение замер, приняв из рук Гришки Прокофьева ключ к свободе, буквально. В глазах его помутилось от влажной пелены – миг, о котором так мечтал Орлов, миг, о котором он так долго и усердно молился, ради которого боролся за жизнь и терпел все лишения… Этот миг настал!

И когда ключ лязгнул в замке кандалов Семёна, и они рухнули вниз, когда Орлов почуял, наконец, давно позабытую, даже пугающую легкость в руках, он горячо зашептал:

– Благодарю Тебя за все, Господи! За все лишения, что открыли мне глаза, что дали познать врага! За живот, что сохранил Ты в самых отчаянных бедах и напастях! За вновь обретенную свободу из полона, за все Тебя благодарю! Вот мой обет – покуда жив, буду выручать братьев-христиан из турецкой да татарской неволи.

Передав ключ Петру и поднявшись со скамьи, Семён перехватил тромблон за ствол обеими руками, все одно ведь ни бандольерки, ни перевязи-берендейки на Юсуфе не оказалось. Вот точно дробовая пищаль была заряжена заранее. С кормы по казакам ударили вразнобой еще пара-тройка мушкетных выстрелов, после чего донцы схлестнулись с албанцами на сабельках. И Семён ринулся на корму галеры вслед казакам, туда, где гремит сталь и слышна отчаянная брань сражающихся. Лишь мельком Орлов взглянул на троих турок, насмерть побитых его картечью. Мелькнула краткая мысль забрать чей клинок, но тотчас пропала – не умеет Орлов толком драться на саблях. И уж тем более на ятаганах!

Но ему этого и не нужно – поравнявшись со сражающимися, Семён с размаху обрушил массивный окованный приклад на затылок османа, умело теснящего одного из донцов к борту и в пылу сечи не заметившего набежавшего сбоку гребца. Ворог замертво рухнул наземь с разбитой головой, и только тогда Орлов узнал Умар-бея, офицера абордажной команды.

Но с какой же силой удар тромблона отозвался в кисти! Семён невольно выпустил ствол карабина из ладоней, а казак мгновенным ударом сабли добил турка.

– Спаси тебя Бог, братец! Выживи! Меня Митрофаном Орловым кличут, и помощи твоей я не забуду.

Глава 16

– Турки поставили каланчи у Азова, в трех верстах выше по течению Дона – там, где река расходится на два рукава. Мимо не проскочить, пушки османские палят густо, а промеж каланчей еще и цепь толстенная натянута! И стоят они в низинах у самой воды, подкопа не сделать – грунтовые воды слишком близко залегают. Да еще и янычар в каланчах порядком, по три сотни человек с пушкарями в каждой. Да еще сотен пять в Лютике – эта крепость закрывает собой Мертвый Донец, полуночное донское гирло. Там османские пушки перекрывают огнем, почитай, всю реку. Весной ходили мы на Лютик и даже поднялись на стены. Да кровли уже сверху ломали, чтобы внутрь проникнуть. Но воевода царский Иван Хитрово приказал отступить, о чем Алексею Михайловичу мы в Москву отписали. А уж после разлив весенний начался, и Лютик взять мы не успели. Многих казаков в том штурме поранило крепко, меня вскользь зацепило, и даже атамана нашего, Михаила Дмитриева, янычары подковали из мушкета.

Семён только грустно покивал, внимательно слушая рассказ своего нового товарища, Митрофана. А тот, как ни в чем не бывало, продолжал вещать:

– Летом же подступили мы к каланчам. Шанцы подкопали на сто саженей, пушки сверху поставили да из пушек зело метко били по османам! Поверху башен мы, почитай, все тюфяки турецкие с лафетов сбили. Но внизу больно крепка у каланчей каменная кладка. Наши пушки их взять не смогли, а как ринулись мы с лестницами на штурм, так встретил нас заряд картечи.

Семён, представив себе эту картину, аж зябко повел плечами. Он видел, на что способна картечь из тромблона, а уж что говорить о бьющей в упор пушечной картечи? Даже помыслить о том жутко!

– Погоди, брат Митрофан, а как же вы тогда в море вышли, коли Дон каланчи закрыли, а Мертвый Донец держит Лютик?

Митрофан Орлов, сухощавый и долговязый русоволосый казак с открытым добродушным лицом, весело усмехнулся:

– Турки да татарове хитры, а донцы все одно хитрее! Мы на вересень к каланчам вновь подступили, стали по ним днем из пушек палить, а ночью по воде тяжелые дубовые бревна спускать, чтобы цепи рвали да османам спать не давали. Чтобы те думали, что мы на прорыв идем, и днем и ночью глаза не сомкнув!