Сергей Воронин – Начало (страница 25)
Последние, впрочем, предназначались вовсе не им, а воинам Змеева.
– Слышишь… Поумнели-то татарове, с нами больше не связываются! – с коротким смешком Шилов огладил недлинную окладистую бородку пшеничного цвета.
Пётр также чуть приободрился, но улыбка его показалась другу излишне мрачной.
– Эти-то поумнели. А вот черкасов и ляхов еще придется вразумлять!
Перестроение русского войска, впрочем, переправы не сорвало. Перекатив через брод достаточное число пушек, усилив шанцы на том берегу реки, по приказу князя Трубецкого через Сейм начали перевозить раненых.
– Держи! – вдруг надрывно раздалось с реки.
Одна из телег, подгоняемая течением, начала заваливаться набок.
– Распрягай! Распрягай! – возница из числа верных запорожцев бросился в воду, но было поздно. Он ошибся, сошел на глубину. Течение перевернуло тяжелогруженую телегу с пожитками раненых, столкнув ее с брода, бедных лошадей потащило следом. Обреченные животные, пытаясь вырваться из постромок, рывками поднимали головы над водой и протяжно ржали, но попытавшихся броситься им на выручку казаков остановил отрывистый рык Бутурлина, руководящего переправой:
– Всем назад! Продолжать движение!
Что же, переправа продолжалась. Кончились возы с ранеными – пришел черед солдатских полков. Пикинеры и мушкетеры отступили в лагерь, как только стена гуляй-города была завершена, и теперь воины отличившихся под Конотопом соединений ступили в речную воду, дарующую столь желанную прохладу и свежесть. К тому же усилившийся ветер прогнал тучи, открыв жаркое солнце, так что вынужденное купание в Сейме пришлось солдатам как нельзя кстати.
А между тем к только что вырытым апрошам отступила поредевшая сотня Фанронина, ратники раздобыли свежей воды и солонины с сухарями, принявшись подкрепляться в прохладном ровике, схоронившись в нем от палящих солнечных лучей. Шилов, хрустя сухарем, вдруг горько вздохнул:
– Вот так нас и раскидало, да, Петь? Ворона где-то со своими стрельцами, Лёшка, вон, уже переправился с ранеными. А Прошка…
Дальше говорить Вася ничего не стал, поостерегся, за него неестественно спокойно закончил Бурмистров, мысли которого на самом деле были заняты схожими думами:
– А Прохор пал в бою. Как и многие другие наши ратники. Но татар с черкасами да ляхами мы побили куда больше! И еще побьем, а после отступим за реку.
Пётр говорил с такой незыблемой убежденностью, что Шилов не стал ему возражать, а только заметил:
– Как думаешь, скоро подойдут черкасы да ляхи? Когда на штурм пойдут?
Бурмистров пожал плечами:
– Переправа долгой будет – а пока на нашем берегу достаточно ратников, под залпы стрельцов да пушек наверняка не полезут, не дурнее нашего. Окопаются на расстоянии, может, апроши в нашу сторону поведут… Опять…
Сын боярский невесело хмыкнул, вспомнив прошлый бой в гуляй-городе, после чего продолжил:
– Но думаю, будут перестреливаться с нами из оставшихся пушек. Мортир у них более нет, прижимать нас к земле нечем, а вот когда останется в лагере совсем мало воев, вот тогда, конечно, татарва и черкасы попрут! Однако мы им теплый прием устроим, уж поверь.
Пётр Бурмистров как в воду глядел – растянувшейся на три дня переправе ворог мало чем смог помешать. Да, черкасы вели беспокоящий огонь из оставшихся у них орудий, но сумели разбить лишь несколько возов, не причинив русским воям никакого урона. Дошло до того, что князь Трубецкой, получив послание о выходе на помощь отряда путивльского воеводы, князя Григория Долгорукого, велел ему вернуться в город – своих сил достаточно!
Однако к третьему дню переправы ситуация на левом берегу Сейма во многом изменилась, стрельцы принялись разбирать гуляй-город, переправляя возы с турами через реку. И конечно, Выговский не мог не предпринять еще одной атаки в надежде сокрушить хотя бы русский арьергард! А то уж больно какой-то невразумительной, невзрачной вышла его «победа» под Конотопами – гетман ясно видел, что обозленные высокими потерями и малой добычей черкасы ярятся, возмущаясь своим предводителем. Ярятся, не в силах даже просто помешать переправе «разбитого» русского войска! Да еще и татары, по устойчивым слухам, уже направили во все стороны летучие разъезды за ясырем, что грабят, насилуют и убивают на их же, казачьей, земле.
Так что Выговскому требовалась победа – легкая, быстрая и убедительная.
…Полдень нового дня, как обычно, жарок, но близость воды и обжитые детьми боярскими апроши дарили столь желанную прохладу. На левом берегу Сейма – бескрайняя степь, простирающаяся до самого горизонта, где земля встречается с небом в нежных лазурных оттенках. Беспощадно жарит солнце, поднявшееся высоко над головой, под лучами его трава постепенно выгорает, сохнет. Но пока она еще недостаточно суха, чтобы зажечь степь.
Не обращая никакого внимания на жару, в небе живыми стрелами пролетают птицы, порой спускаясь к Сейму и паря над самой водой. Их крики и неожиданно накатившая духота навевают мысли о приближающейся грозе, предвещая дождь и громогласные разряды молний! Вон и облака ходят все кучнее, но дождь вряд прольется раньше вечера. А пока гонящий облака ветер лишь колышет высокие травы, словно морские волны.
Моря, впрочем, еще никогда не видели ни Шилов, ни Бурмистров…
Копаются в земле пушкари Баумана, предложившего Трубецкому очередную хитрость, но ратники полковника Змеева, перебравшись за земляные укрепления шанцев, смотрят теперь лишь вперед, на неспешно марширующих к берегу черкасов. Среди них и голытьба с боевыми косами, и куда более крепкие в сече казаки с самопалами иль копьями. Чуть в стороне кружатся и степняки. Татары, впрочем, вперед не лезут, «дозволив» черкасам и далее проливать кровь за их добычу.
– Без команды не стрелять! Ждем! – протянул Фанронин.
Все были готовы продать свои жизни как можно дороже.
– Жде-е-ем!
Команду ротмистра подхватили и в соседних сотнях, а Пётр Бурмистров лег грудью на стенку невысокого вала, бросив быстрый взгляд в сторону пушкарей, уже зарядивших тюфяки каменным дробом. Впрочем, последние пальнут по ворогу лишь в упор, стараясь нанести ему как можно большие потери.
Между тем уже отчетливо слышен задорный свист и крики черкасов. Вот только в лицах самих казаков явно угадываются растерянность, напряжение, страх… Вскоре они приблизятся на сто шагов, но как стрелять по москалям, коли те схоронились за шанцами по самую грудь? Тут нужен решительный рывок вперед. Но как же страшно бежать под пули, на верную смерть!
Однако и русским воинам страшно, да и как не бояться, коли сеча грядет? Кто-то из ратников одними губами шепчет молитву, кто-то мусолит во рту травинку, тщательно целясь во врага. Но вот, наконец, раздался отрывистый рев Фанронина:
– Пали-и-и!!!
Пётр послушно утопил спусковой крючок карабина; выстрел! А вместе с ним громыхнул слаженный залп из шанцев. Отбросив разряженный карабин, Бурмистров подхватил второй, что отдал ему Лёшка Жуков, а Васька сжал в обеих руках по пистолю, один из которых также достался ему от раненого товарища.
– Пистоли приготовить…
Дым развеялся, открыв ищущим взглядам русских ратников сорвавшихся на бег черкасов; палить в ответ по шанцам они покуда не стали, бросившись вперед с отчаянием обреченных. Надеясь, впрочем, успеть добежать до ровика и земляных укреплений прежде, чем москали смогут перезарядить пищали.
Вот только помимо последних, рейтары и дети боярские в большинстве своем вооружены пистолями.
– Пали-и-и!!!
Ударил второй слаженный залп, ударил в упор по густым рядам прущих вперед черкасов; ударил без промаха! А казаки, только-только изготовившие самопалы к бою (намереваясь разрядить их уже наверняка, с близкого расстояния), вновь оказались с носом: пороховой дым заслонил шанцы, скрыв москалей из виду.
Пётр покрепче стиснул рукоять второго пистоля, последнего из пары, переданной Жуковым своим товарищам. А оклемавшийся за последние дни Шилов уже потянул саблю из ножен, горячо зашептав:
– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери услыши мя, грешного и недостойного раба твоего! Господи, в милости Твоей власти воины Христовы. Помилуй и спаси нас, имени Твоего ради!
А ведь позади все еще продолжается переправа. Впрочем, на берегу остались уже последние возы – еще немного, и сами рейтары смогут отступить за реку! Вот только для этого нужно успеть отразить вражий натиск.
– Ура-а-азь!!!
– Бей!!!
– Бий клятых москалий!!!
Отступив чуть назад от земляной стенки, Пётр вскинул пистоль и разрядил его в черкаса с самопалом, только-только показавшегося над шанцами. Но второй уже спрыгнул вниз, скрестив свою саблю с клинком Бурмистрова, да тотчас грянули тюфяки, разрядив в атакующих каменный дроб. Отвлекшись на грохот и вой раненых товарищей, казак пропустил подсечку, выбившую опорную ногу – и уже не встал, добитый быстрым ударом сабли.
– Бей!
Пётр бросился на помощь Василию – но тот уже отпихнул ворога от себя, зацепив ногу последнего обратной стороной елмани, заточенной с двух сторон. Хитрый удар, ведь Шилов рубил не от себя, а наоборот, возвращал клинок к себе. Чтобы тотчас крутануть его над головой, обрушив саблю на чубатую голову черкаса.
Бурмистров же, заметив перелезшего через шанцы ворога, шарахнулся в сторону; вовремя! Свинцовая пуля ударила рядом, утонув в земляной стенке в вершке от левой руки Петра. Казак тотчас отбросил самопал с еще дымящимся дулом, потянув клинок из ножен – поздно! Подскочивший к нему сын боярский со свистом обрушил клинок вниз. А шею очередного ворога, чья голова показалась над невысоким валом, в един миг перехватил саблей Василий – точным, страшным ударом от уха!