Сергей Волков – Журналистские ракушки (страница 4)
Как Палыч Палычу сюжеты подарил
Критика на мои «43 сюжета»
«Здравствуй, новая книга! Не электронная и не аудио, а самая что ни на есть печатная продукция. Остались еще в техногенном веке у тебя поклонники.
Московское издательство «У Никитинских ворот» выпустило книгу известного ямальского журналиста, заслуженного работника культуры ЯНАО Сергея Павловича Волкова «43 сюжета для Антона Павловича».
Как гласит аннотация, во все времена и в любые эпохи проживают маленькие незаметные личности со своими скромными притязаниями. Имя им – легион. Вот таких маленьких героев и объединил автор книги с необычным названием.
Сюжеты незамысловаты, бесхитростны и почти документальны. Жанр книги определен как эпистолярный материал – маленькие рассказики-корреспонденции. Здесь, как говорится, пусть спорят ученые-литературоведы. Нам же важно, что в книгу вошли письма с воли тех, кто «проходит исправительную трудовую терапию в пенитенциарной системе».
Эти маленькие трагедии сопровождаются комментариями и размышлениями Сергея Волкова. Они, как водится у этого автора, изобилуют отсылками к известным именам, событиям и датам.
Широкий кругозор и эрудиция, оригинальный угол зрения и, конечно, знаменитый фирменный юмор Волкова позволяют после прочтения книги не впасть в меланхолию, как от банальной чернухи, а взглянуть на рутину в новом ракурсе.
Ощущаешь, будто открылся потертый винтажный саквояж, и, словно рой бабочек, закружил тебя поток писем, обрывков, дневников, газетных вырезок, школьных шпаргалок, этикеток, билетов и прочих ежедневных бумажных спутников человека. Не утонуть в нем поможет читателю автор. Сергей Волков всегда уважительно относится ко всему перечисленному – как к документам. Но не в строгом архивном смысле, а прозревая в капле отражение океана и в каждом незначительном свидетельстве частной жизни – фрагмент мозаики той современности, которая назавтра – уже история.
Без ложки дегтя рецензии не обходятся. Порой при прочтении сюжетов придется споткнуться о явное отсутствие литературной редактуры. То некий абзац повторится в двух местах, то отдельные письма останутся без комментария в нарушение заявленной формы и к досаде читателя. Иной раз режет глаз оформление: какое-то письмо набрано курсивом, другое – нет.
А те, кто хорошо знаком с автором, могут и посетовать, что в устных байках о лично пережитом вместе со страной и всем человечеством Сергей Павлович зачастую куда более колоритен и захватывающ, чем в опубликованном опусе.
Но в целом первый блин данного дебютанта в качестве писателя книг не скомкан и не спрятан стыдливо под сукно, а смело выставлен на суд читателя. Сейчас ведутся переговоры о презентации книги, где автор ответит на все вопросы.
А уж кому достанется фолиант, тому повезет. Ведь тираж – всего 50 экземпляров!
На самом деле эта книга просилась родиться еще в середине 80-х годов прошлого века, но тогда, сколь ни обивались автором различные литературные пороги, в «родовспоможении» было отказано категорически. Что неудивительно, свобода мысли и слова видна была у этого зародыша еще на ранних снимках УЗИ. А до перестройки социализму было еще жить и жить. Сейчас, наскребя на родительский капитал, автор взял да и издал книгу самостоятельно, «разрешившись» от многолетнего бремени.
Посему «новорожденная» выглядит несколько переношенной. Нет в ней интернета, мобильников, киллеров, президентских выборов, офшоров и терактов. А весь криминал и неблагополучие ее страниц смотрится чуть ли не патриархальной пасторалью в сравнении с сюжетами нового тысячелетия. Но в этом есть потенциал.
Читатель может сам, используя данную форму, составить подобную книгу современного нашего бытия. Благо (или ужас?), что сценарии жизни все одни и те же, меняются лишь декорации.
Модный ныне Мураками тоже сильно уважает Чехова (Антон Павлович из названия – это именно он), цитирует по полстраницы в своих бестселлерах. Остров-то Сахалин российский классик исследовал, за что японцам, видимо, и близок. А вот до наших краёв не добрался. Возмещая этот пробел, дарит ему и всем читателям Сергей Павлович Волков 43 сюжета. Он, кстати, в своей книге тоже активнейшим образом не чурается цитат. Но претендовать на популярность, как у вышеназванных деятелей пера, можно лишь при той же плодовитости.
Тут уж, говоря штилем Волкова, «между первой и второй – перерывчик небольшой». Ждём новых книг. Может, сему поспособствует номинирование «Сюжетов» на литературную премию губернатора ЯНАО в 2017 году.
Посмотрим, как будет оценена эта книга, буквально пронизанная житейской философией, в которой у нас многие мастера – в кулуарах, курилках, на кухнях. Но сделать свои наблюдения произведениями искусствам – тут, кроме интеллекта, владения словами, наблюдательности, требуется ещё некий импульс и потребность пойти на поводу у накатившей интенции: взять да и донести свое послание неким тиражом до некой аудитории.
А рецензируемый автор так поступать привык. Захотел – и выпустил цикл радиотелепрограмм. Захотел – и записал несколько музыкальных альбомов. Захотел – дерево посадил, захотел – сына и дочь вырастил. Вот дом, правда, не построил. Но тут уж кто во что вложился. И пусть оно все будет впереди: и тома, и дома!
Екатерина Степонайтис
Разговор с классиком А.С
Тут намедни ко мне заходил Александр Сергеевич Пушкин. То ли сон, но явно чувствую и вижу – заходит эдакий, как будто тушью нарисованный. В глаза не смотрит. Вижу только его профиль.
– А почитать ничего не найдется? – спрашивает и хитро улыбается.
Вижу, шельмец знает, что я стихотвореньице написал. У, хитрюга! А стихотворение-то это простенькое.
– Да, конечно, найдётся, – говорю, но своё стихотворение предлагать не стал. А чтобы беседу предложить, решил культурный разговор завести. – Вот уж не знаю, что вам предложить. Тут у нас намедни величайший поэт почил.
– Любопытно, – по-культурному и интеллигентно поддерживает беседу Александр Сергеевич. – Значит, отдал поэт Богу душу.
То ли спрашивает, то ли утверждает, то ли сам с собой разговаривает.
– Ничего в этом мире не меняется. И кого же этот поэт, сходя по сходням, благословил?
Ну что я отвечу Александру Сергеевичу? Тем более последнюю фразу он произнес по-французски. А я еще думаю, откуда так хорошо французский знаю? В школе учил английский, бабушка с мамой вставляли в речь немецкие и еврейские слова. А тут отлично чувствую, что французский знаю.
– Да что он – Державин, что ли, чтобы кого-то благословлять? Да и болел он здорово. Не до благословения ему было. Ему бы с болезнями побороться, да последнее местечко приискать, где успокоиться. У нас ведь, Александр Сергеевич, поэтом можешь ты не быть, а гражданином быть обязан. И вообще поэт в России – больше, чем поэт.
Александр Сергеевич задумался, почесал свои нарисованные бакенбарды.
– Поэт, значит, в России – больше, чем поэт. А меньше кто?
– Что меньше? – спрашиваю. А сам думаю, как же выпутаться из этой потусторонней поэтической беседы.
– Но если поэт в России – больше, чем поэт, то тут же напрашивается вопрос: а меньше кто?
– А меньше – это, наверное, чернь.
– Ничего в этом мире не меняется. И чернь, значит, у вас есть?
– А куда ж без нее?
– А произведения этого усопшего поэта можно почитать? Что-нибудь найдем?
– Да под рукой ничего нет. Но я могу что-нибудь продекламировать, прочитать.
И вдруг всплыли строчки «Ты спрашивала шепотом: «А что потом? А что потом?»
– Оригинальненько. За такое не секут в ваше время?
И тут вдруг бабахнулся весь «Бабий Яр». Сам удивляюсь, когда-то в школьные годы пришлось прочитать это произведение. Выучил его наизусть. И тут при встрече с поэтом этот архиизвестный роман всплыл в памяти.
Поэт слушал, слушал.
– А поподробнее можно?
И пришлось ему в прозе рассказать об этом печальном событии войны.
– И что им неймётся? – произнес он и исчез.
– Кому им? – спросил я.
Но Пушкина уже не было. Ответа нет. Витает в воздухе.
Встреча в Камергерском переулке
Москва, 21 век. Мы сидим в Камергерском переулке. Я и мой герой – Михаил Федосов. Лето, жара, мы попиваем холодное пиво в театральном кафе.
Он прибыл на Ямал в 1947 году и пробыл там до 1953-го. 1953-й очень памятен всем заключенным бывшего Советского Союза. Тогда большой контингент нашей страны получил свободу. В то время Михаил Андреевич Федосов тоже получил свободу.