Сергей Волков – Жили были семеро (страница 3)

Ты в своих письмах писал, что новый 1960 год положил начало нашему тридцатилетию, а я еще раз напоминаю, что человек предполагает, а бог располагает.

Я сейчас читаю твои послания и улыбаюсь.

Для тебя 1960 год проложил не начало твоего тридцатилетия, а начало твоего двадцатилетнего конца. Да и в 1960 году тебе осталось прожить всего лишь 40 дней. Расскажу тебе, как это было.

А дело было так. Когда я закончил работу с гудзиками, над которыми ты очень весело смеялся, надо было где‐то провести вечер, и я позвонил Володьке с автомата, техника еще была допотопная, в общем, каменный век. Будка телефонного автомата стояла на улице Артема. Трубку сняла Володькина сестра Жанна и коротко сказала, что Володьки дома нет, он поехал на Гоголевскую, и Жанна коротко добавила: «Володька поехал с плохой новостью – Валюсик погиб в армии».

Я онемел на несколько минут. Как? Что? Сегодня был, и сегодня уже нет. А через полчаса мы уже встретились, если бы ты видел, как два девятнадцатилетних парня разрыдались, мы ничего не успели понять, так рано. Ты был. И вот тебя нет, и никогда не будет, тебя зарыли в Благовещенске. И вот сейчас, когда я слушаю погоду: в Благовещенске минус 40, ветер порывами до 20, так было тогда, в 1960 году. Вы жили на аэродроме, и, так как спальных мест в бараке не было, вы спали в машине, в Кунге. В то злополучное воскресенье у тебя болели зубы, а твои напарники собрались в самоволку, а ты не пошел, а зря.

Ты пишешь в последнем письме, что по-настоящему встретишь 1962 год. Ничего никогда ты не встретишь.

В тот вечер был сильный мороз, ветер, и оказывается, ветер задувал угарный газ в твою машину. Правда это или не правда, я не знаю. Пришли с самоволки твои товарищи, а у тебя изо рта уже идет пена, тебя вытащили на свежий воздух, но так как твои товарищи были датые, то, вытаскивая из машины, они уронили тебя, и ты стукнулся о мерзлую землю. Если бы не было удара, то тебя, может быть, и откачали, а так уж извини. Травма, несовместимая с жизнью. Это рассказал твой братец Володя, который быстро съездил к месту твоего упокоения, в части его приняли хорошо. Это ведь Дальний Восток, он привез много красной икры, и ему подарили какую‐то китайскую кепчонку, ведь ты служил почти на китайской границе, ты не рассказывал, все это был секрет, а сейчас прошло 60 лет и все можно рассказать.

По приезде брата поминки с красной икрой, пригласили одноклассниц, все сидели с грустными лицами. Ну, конечно, закусили, выпили, а потом решили пойти на хату. Ведь ваша семья получила квартиру, вы ведь жили в подвале, твоя мама добилась квартиру, но в ней пожить не успела, а вот твой дедушка, которым ты очень гордился, успел маме шепнуть: «Мария, не волнуйся, ты встретишь там Валюсика, Валюсик погиб». Ну это и вообще доконало больную маму. Дедушкой ты очень гордился, ведь он получал персональную пенсию, а в то время, чтобы добиться персональной пенсии, надо было много трудиться, а твой дедушка сделал так: написал письмо Кагановичу и напомнил ему, что в свое время они сидели вместе в какой‐то тюрьме и дедушка починил Лазарю Моисеевичу сапоги.

Вот такие новости, а дальше, увы, долго придется рассказывать, ведь с 10 февраля 1960 года много воды утекло в море.

Ну а поминки у тебя закончились танцами с одноклассницами и с присутствующими твоими сестрами, и, как бы извиняясь, твой брат повторял: «Мой брат был бы не против этого мероприятия и этих танцев».

И сейчас, когда звучит по телевидению: «Над Благовещенском хорошая погода», я всегда вспоминаю о тебе. «Над Благовещенском безоблачное небо. Все спокойно».

Вот, дорогой читатель, ты и осилил первую биографию современника XX века. Приступим ко второму рассказу.

Предисловие к Дзенникажу

Умудренные люди иногда говорят: «Я никому ничем не обязан» или, еще более заносчиво, «Я никому ничего не должен».

Но это крайне неверно и неправильно. Всякое думающее, мыслящее существо кому‐то чего‐то обязано и кому‐то чего‐то должно.

Ну, хотя бы мы очень обязаны родителям. Ну, сами понимаете за что. Правда, скептики и циники парируют, что я, мол, их не просил, чтобы меня зачали и выпустили на этот белый свет. Это был акт их воли, и это был акт их удовлетворения.

Акт актом, но тебя бы не было, и ты бы не философствовал тут. Твои атомы бы бродили бесцельно по космосу и никогда бы не собрались в единое целое. Так что своих родителей, то есть создателей, то есть конструкторов, надо уважать. И, как говорится, долг платежом красен.

И это придумала не какая‐то курица, уходящая в ощип, ну, сами понимаете, для супа, и не премудрый пескарь, собирающийся ошпариться в наваристой ушище.

А еще некоторые мыслящие утверждают, что он сам себя создал. Сам себя сделал, есть даже такое английское словцо «Майселф», и сейчас, и далее это будет модное словечко. Но даже Робинзон Крузо не может похвалиться, что он сам себя создал на каком‐то безымянном клочке суши. Это все происки и проделки пера Даниэля Дефо.

А вот, между прочим, за полярную шапку Земли я обязан Дзeнникажу.

С обучением в Томском университете на филологическом факультете не у всех получилось. И вот как‐то в одном из писем Дзeнникаж сообщил, что они с Васей уже готовые журналисты, и их приняли в городскую газету, и они очень получают большие деньги.

Так что мы тебя ждем, и тебя ждут северные аборигены. Это последнее и явилось толчком для покорения полярного круга.

А далее я предоставлю слово самому Дзeнникажу. Он успел написать десять приветственных писем. Итак, ему слово.

16 ноября 1964 г

Салют, Дзенникаж!

Вот у меня много свободного времени, так как лежу в больнице. Вдруг открылась какая‐то дикая форма ангины, и к ней еще букет. В общем, ландыши, заберемся в камыши.

Для дыхания воткнули в горло трубочку, кормят из шприца. Медики как‐то выкручиваются со мной. Это тебе не болезнь, которой хворал Лев Николаевич. Кормят в основном глюкозой. Валяюсь, как мешок, в постели, уже не говорю, с чем мешок, наверное, с глюкозой. Так как больше ничем не кормят, жевать не могу, а глюкоза быстро усваивается.

В голову лезут отрывочные мысли, а не написать ли мне мемуары: «Как я болею». Надо бы подробно почитать дневники Льва Толстого и сделать сравнения. Но вдруг я вспомнил: я ведь не граф, и крепостных душ у меня нет. Да и сам я, наверное, крепостной. Но сейчас я студент. Так что опишу тебе, чем мы занимаемся тут в Сибири. Работа и учеба в универе кипит в полном смысле этого слова. По 8 часов мы сидим на лекциях. А потом какие‐то обязательные семинары и коллоквиумы.

Кроме этого, я сдуру вступил в коллектив эстрадной самодеятельности, а еще в литературный кружок. О последнем не жалею, а еще регулярно хожу в университетскую «многотиражку» за Советскую науку. Но как филологу обойтись без прессы?

В деканате меня назначили старостой группы. Приметили. Но для чего это мне?

Деканат, староста и студенты. А я между ними. У студентов успеваемость, пропуски, стипендии и прочие обиды. И это я все должен разруливать и обязательно докладывать в деканат. Какая‐то хреновина получается. Уж не на стукача я учусь? А на нашем факультете издается стенгазета, и меня назначили редактором. Если я не исполню волю деканата, то получу выговор. А после этого улетит моя стипендия. А я ведь не граф Толстой. Мне ведь деньги нужны. Питаться студентам ведь надо.

А для развлечения я вступил в туристическое общество «Скат». Эти скатовцы не только сидят в воде, но и спорят на различные темы о литературе, об искусстве, но больше о том, где достать денег и как устроить самодеятельный отдых.

Праздник 7 ноября я провел с ними. Красота. Представь нашу Сибирскую тайгу. Осень, природа увядает. Мы пешим ходом добрались до избушки лесника. И – о чудо! У лесника электричество, у лесника магнитофон и пленки с джазовой музыкой. Лесник танцует твист. Это продаю тебе как название для рассказа.

Да, к нам приезжали артисты. Лично видел Гамлета в исполнении Иннокентия Смоктуновского. Это здорово!

Но для меня не сенсация. «Быть или не быть» у меня рифмуется с «пить или не пить». Три раза успел сходить на симфонический концерт. Я раньше чихал на симфонию, а теперь влюбился, но джаз не забываю. Расскажу тебе о нашей легкой университетской педагогической кухне. Самый дельный мужик – это Киселев, ведет литературоведение. Несколько академично подходит к прошлому.

Латынь преподает ветхая старушка. Мне кажется, она лично знала самого Юлия Цезаря. А на самом деле она историческая личность наших 20‐х годов.

Античную литературу преподает добрая бабушка. Умная по-гречески. И эмоциональная как итальянка.

Иностранный язык у меня – немецкий. Буду обучаться с настоящим американским немцем. Этакий педант, вечно ковыряется в зубах специальными щеточками, которые достает из нагрудного кармана. В кармане несколько заграничных авторучек с разными чернилами. Каждый цвет имеет свое значение. А историю современной литературы преподает наш современник – моложавый педагог. И о нем, как и о себе, сказать ничего не могу. Зато историю КПСС преподает простой колхозник. Дядька ходит в двубортном пиджаке, в белых штанах, на ногах красные туфли. Интересно произносит ключевые слова: партия, коммунизм, социализм с мягким знаком. В хорошее время работаем и учимся. Но сейчас на больничной койке я знаю, что до этого «коммунизьма» не дотяну. Об устном народном творчестве рассказывает нам настоящий болтун Иванушка или Емеля. Косит под настоящего дурачка. Или он такой в жизни, или это он в образе. «Мели Емеля – твоя неделя».