Аве-Мария, мама… Я снова с тобой, моя Аве-Мария! Ты не подарила мне, мама, счастливого детства, я помню многие эпизоды из своей жизни. Но ведь ты мать! И ты у меня одна. Я не могу не думать о тебе, мамочка. Поверь мне, сейчас я живу в страхе. И он кончится лишь через два месяца; по его окончании или я получу сильнейший удар, или буду бесконечно счастлива. Ах, как пугают меня слова Сенгани… и всему виной мой средний палец на правой руке…
20.08.1969
Бог мой! Какое нужно иметь самообладание, чтобы не завыть волком! Как надоели мне эти чумы! Как устала я существовать! Как хочу я жить и полноценно трудиться! Никогда не была нытиком, но это уж слишком. Я, кажется, схожу с ума: вот-вот заору, завою.
Не могу так больше, лучше умереть, чем жить наравне с собаками. И тундра, любимая прежде тундра, опостылела и стала ненавистной. Я начинаю терять себя… Я снова плачу… плачу, потому что чувствую распад душевных сил. В Яр-Сале приеду с разорванным на мелкие кусочки сердцем. Смешно? Да, это довольно-таки смешно, но это правда. Могут возникнуть возражения: так ты же приехала, чтобы сделать их людьми. Я делаю всё возможное, но ведь им не по восемьдесят лет, а по тридцать восемь-сорок. Они живут по принципу: как деды жили, так и мы жить будем… В этом принципе и скрывается бесполезность моей работы.
21.08.1969
Передо мной опять твоя фотография… Я всматриваюсь в твои родные черты: как я хочу погладить твой лоб, дотронуться до твоих губ! Как велика моя тоска, как неудержимо влечёт она к себе. Если бы ты знал, какое в этот миг надо мной небо! На севере – пунцово-алый, красивейший закат, а прямо над головой – небо голубое-голубое, и звёздочки… Появились первые звёздочки. А ты, родной, так и не знаешь моей звезды, ведь у каждого в восемнадцать лет уже есть своя звезда. Какая тишина! Какое дивное небо! Какое очарование! И лишь где-то вдали кричит ночная птица.
27.08.1969
Как удивительно интересно складывается человеческая жизнь! Люди находятся и вновь теряются, но они никогда не лишены этой возможности – искать и находить! Сегодня прилетал вертолёт! С собой на борту он привёз так много счастья!
Всего несколько минут я была с этими людьми, но эти несколько минут и были счастьем! Такие встречи не забываются! Я буду помнить и об этих трёх парнях, и о Тамаре (кажется, её фамилия Пономарёва). Слетала с ними к Никону, а потом обратно. Написала записку Тамаре, и она в ответ на неё подарила мне значок «Полярная авиация», а пилот, молодой красивый мужчина, послал мне прощальный воздушный поцелуй. Записка такого содержания: «До свидания! Я не могу сказать это из-за шума мотора. Я бы очень хотела встретиться с вами ещё раз. Вы доставили нам несколько счастливых минут. Валя».
В этот день я получила записку от Дудника. Милый, хороший парень. Как часто мы обманываемся в своих первых впечатлениях!
31.08.1969
День шахтёра – ведь это и мой праздник! Передо мной стоит блюдечко, а на нём – ещё тёпленькая почка и кусок печени. Айбат! Ух! Вкуснятина! Я смотрю на себя в зеркало и удивляюсь: губы в крови, нос и подбородок тоже – страшное зрелище. Но надо признаться, что вкуснее тёплой оленьей печени, с которой струйками стекает кровь, я ещё ничего не едала. Так я встретила этот праздник.
12.09.1969
Я опять возвращаюсь к тебе, мой дневник. Сначала я думала, что ты будешь моим рабочим дневником, но этого не получилось. Да это и понятно, ведь я так далеко от дома, от Тольки, и каждую минуту думаю о них, а об этом невозможно не писать. Возможно, через тридцать-сорок лет я перепечатаю тебя и вспомню всё-всё-всё.
Как трудно мне без близких людей, которых я бесконечно люблю и жду встречи с ними! Для меня нет большего счастья, чем быть с ними рядом, видеть их, слышать, дышать одним воздухом.
Толька, родной мой, как я тебя люблю! Ведь именно ты помогаешь мне жить в этих невыносимых условиях! Мне так надоело здесь всё, всё… Я ведь человек, причём абсолютно не приспособленный к жизни в чуме. Я ужасно соскучилась по белой простыне, по одеялу, ведь здесь мы спим на шкурах и прямо в малице. А как ужасно сознавать, что у тебя есть бельевые вши! Как ни странно, но это правда, и от неё не убежишь…
Я уже забыла, как это – кушать первое, второе и третье, ведь здесь основная еда – чай. Утром – чаёк, днём – чай, вечером – чаище. Частенько балуемся айбатом. По вечерам варим мясо – вот и всё. Чай, который я никогда не любила, опостылел до смерти. А оленье мясо?! Ведь я его видеть не могла, а теперь? Сырое ем… Совсем опустилась я здесь, одичала, потеряла человеческий облик, но радует лишь то, что это не навсегда, на время.
(Строка зачёркнута чёрной тушью.)
(Две заключительные страницы написаны красными чернилами.)
20.09.1969
До Яр-Сале осталось пятнадцать дней. И верится, и не верится… Всего две недели.
Сегодня отделились от тринадцатого стада, каслаем одни. Сегодня в моём аргише перевернулась нарта, я была взбешена на Сенгана. Он идёт не туда, куда надо. Я ненавижу оленей. Ненавижу этих людей, которые живут, как олени, вот уже сотни лет и не хотят жить иначе. Я презираю их за полнейший умственный застой. Они абсолютно не стремятся к знаниям. Они не читают книг. А что может быть ужаснее этого?
Я открыла в них ещё нечто ужасное: они не любят русских. С какой бы тщательностью они ни скрывали эту ненависть, заметить её нетрудно.
Позади пять месяцев касланий, пять месяцев мучений, пять месяцев собачьей жизни. Как хорошо становится на сердце, когда думаешь, что это никогда не вернётся. Через две недели мы перестанем кормить вшей.
ЭТО ЗДОРОВО!
25.09.1969
Через десять дней мы будем в посёлке… Сегодня, как всегда, долго вспоминали дни учёбы в училище. Как всегда, было очень грустно…
Мне пришла в голову неплохая мысль: а что если, приехав в посёлок, мы продолжим работу в чумах, только теперь уже в посёлке и так, чтобы никто об этом не знал? Будем ходить после работы по чумам, читать беседы, рассказывать последние известия. Возможно, чем-то поможем им. Меня всё время волнует вопрос: почему в поселковых чумах не проводят никакой работы? Почему клубные работники не могут поставить этих людей на нравственный путь, ведь это так рядом? (Строка тщательно зачёркнута). Нужно как можно скорее менять их жизнь. Разве можно терпеть такое убожество на советской земле? Во всём виноваты отделы культуры: они не занимаются подготовкой кадров для работы в красных чумах, посылают сюда всех без разбора, а потом требуют хорошую работу. Как они не понимают, что работа в красных чумах – очень важное дело, к нему нельзя относиться небрежно. Я так понимаю, что это делается только для количества, а качество отделы культуры не интересует.
Несколько вопросов я предложу в окружном отделе культуры, если меня пожелает слушать Н. П.:
Для ликбеза направлять специалистов-педагогов.
Сразу после училища сюда посылать вредно.
(Два слова тщательно зачёркнуты).
12 ОКТЯБРЯ
МЫ В ЯР-САЛЕ!
КАКОЕ СЧАСТЬЕ!!!
УРА!!!
Дорогой читатель, вот мы и добрались до второго дневника. Наберитесь терпения – это будет длительное чтение. Убористым почерком на двух общих тетрадках – на черненькой и на зелененькой. Текст украшен разными рисунками, вырезанными из газет.
Как-то в редакцию зашла скромная женщина и почему-то обратилась ко мне:
– Нельзя ли напечатать?
Какая наивная простота. Все в редакции, конечно, были очень заняты, писали свои доклады о нашем путешествии к коммунизму. Я побеседовал с женщиной, пожал плечами.
А она вдруг предложила:
– Не купите у меня дневники?
Понял, что женщине нужны деньги. Судя по лицу, она давно не ела, проголодалась.
– Куплю.
Дал то ли три, то ли пять рублей. Прочитал дневники, дал прочитать товарищам по редакции – расхохотались, рассмеялись.
Предложил почитать врачу-психиатру, наркологу Ивану Ивановичу. Он замахал руками:
– Нет-нет, читать не буду. Дневники пишут только сумасшедшие. Видно, и у вас такая писательница.
Я не стал уговаривать нарколога. Зачем я обратился к врачу с такой узкой специализацией – «нарколог по пьянству»?
Прошло время, пришли новые дни. Перечитал дневники, вспомнил дела прошлых лет. Пытался разыскать писательницу, но, увы, говорят, её отправили в дом престарелых. Ну а из дома престарелых, как говорится, дорога одна, но не будем о грустном.
Оказалось, это бывшая выпускница Ленинградского института. Нашёл даже фотографию: девушка стоит на Красной площади у Мавзолея. Как сложилась её жизнь после института – узнаете из её дневника. Это не только её дневник, но и документ нашей эпохи. Летают спутники, корабли штурмуют Северный полюс, а кому-то нечего есть. Такова жизнь.
Исповедь ямальской парии
Без меня народ неполный.
Представляемые читателю прозаические и стихотворные тексты принадлежат не профессиональному литератору или журналисту. Это дневниковые записи и стихи Тамары Ландо, маргинальной, как теперь принято говорить, жительницы Салехарда. Раньше таких называли «бичами», сейчас в ходу слово «бомж».
Конечно же, написанное Ландо небезупречно с точки зрения стиля, орфографии и пунктуации, но страницы её дневника поражают удивительной искренностью и своеобразным чувством языка, которое не каждому дано. Описанные ею 80-е годы прошедшего столетия дают сложную и противоречивую картину бытия человека в огромной стране, в труднейших условиях жизни на Севере с точки зрения так называемого «простого» человека.
