Сергей Волков – Три дневника (страница 3)

На самом деле автор далеко не прост: она представляет то «потерянное поколение», которое постепенно формировалось в последние годы существования великой империи и было представлено в литературе героями Юза Алешковского, Венедикта Ерофеева и Александра Вампилова.

Тома Ландо по своей внутренней сути так и осталась девочкой-подростком, которая скитается по жизни, пренебрегая общепринятыми критериями жизненного успеха, изломанная одинокой судьбой, страдающая от невостребованности и экзистенциальной «заброшенности». В своем дневнике женщина размышляет о земном бытии человека, у которого на пути из рождения в смерть всегда есть перевал, на котором он, говоря словами Дм. Мережковского, «распят между безднами сверху и внизу».

Сам по себе мировоззренческий вопрос заслуживает пристального внимания, поскольку он затрагивает представление человека о мире, о его месте в нём, об отношении к окружающей его действительности. В сущности, любой человек, излагающий свои мысли на бумаге, так или иначе духовно осваивает, осмысляет мир. Хорошо, если жизнь сложилась, а если не повезло? Если ты одинок и неприкаян, а родственники присутствуют только в воспоминаниях, верных друзей обрести не удалось, и однажды, переступив черту, ты лишился крыши над головой и даже тёплого угла?

И тогда один из путей спасения – творчество, литература, завораживающая виртуальная реальность, романтическая одухотворённость аскетических героев революции, с которыми можно себя отождествить и таким образом противостоять миру сильных, богатых, грубых… Не случайно, думается, апеллирует Ландо к хрестоматийным словам революционного классика: «Сколько раз приходят ко мне на память слова великого писателя Н. Островского: «Самое дорогое на свете – это жизнь, и даётся она один раз, и надо прожить жизнь спокойно и дать Родине пользу…» Я благодарна этому писателю и хочу прожить жизнь так, чтобы не было стыдно перед людьми советскими».

Трудно даже сказать, чего больше в этом крике души: душевной чистоты или наивности, интуитивного понимания своей неудавшейся судьбы или желания вырваться из порочного круга несчастий? В дневнике Т. Ландо много штампов советской пропаганды (не забудем, что дневник писался в 80-е годы), однако сквозь них проглядывает подлинное, настоящее: боль, нервные срывы, болезни, бунтующее женское «я», подвергаемое издевательствам со стороны ненавистных «ментов». Как представляется, речь в данном случае не идет о конкретных недостатках представителей наших правоохранительных органов, а о некоем символе мужской доминации, столь ощутимой ещё на окраинах нашей огромной страны.

Ландо интуитивно приходит к тому же, о чём пишут теоретики французского интеллектуального феминизма. Как отмечает Э. Сиксу, «…завладеть для женщины словом… значит прорваться сквозь систему парности и оппозиции маскулинного дискурса: изобрести неприступный язык, который уничтожит расчленение, коды, классы, риторику и правила…» При том, что сама автор утверждает: «Я пишу как неумелый журналист» (и надо отдать должное критичности её саморефлексии), Т. Ландо действительно разрушает некие устоявшиеся представления о том, что такое литература и какой ей надлежит быть. Автобиографичность, предельная эмоциональность и лиричность, субъективизм и даже определённая женская алогичность, и самое главное, «незаданность», неангажированность её дневников контрастируют с традиционным восприятием литературы как «учебника жизни». Сам процесс писания для Ландо есть вещь естественная, такая же, как еда и сон, она пишет «так, как слышит», показывая жизнь такой, какой она её видит, не задумываясь особо о построении и красоте фразы, ни тем более о том, как будут восприняты её проза и стихи. Но самое главное: в её записях сквозит глубочайшее сочувствие к «маленькому человеку», к таким же париям, как она сама, хотя она отнюдь не идеализирует ни себя, ни своё окружение – и в этом, может быть, главный урок, который преподносит нам Тамара Ландо. В этом её близость традициям русской классической литературы, Гоголю и Достоевскому, а также и ещё одно напоминание сильным мира сего: задуматься о судьбах людей, оказавшихся на обочине жизни…

В завершение хочется поблагодарить талантливого журналиста Сергея Павловича Волкова, который нашёл и сохранил этот своеобразный документ эпохи.

Книга № 1. Рис. С записями Ландо Т

Глава 1

Прошло много лет, а живу я всё на Ямале, на Севере, в Салехарде.

Салехард – старый, древний город, всегда холодный и зимний. О населении писать не надо, всё уже сказано и написано в учебниках и книгах писателей. Мои родители, Мотечка и старая Ландо Марья умерли уже давно, наверное, с десяток лет. Жила я тогда в санаторной школе среди детей ненцев и ханты. Жили мы на гособеспечении, и я не задавала вопросов о том, откуда и как появились первые люди на нашей земле – Родине.

В летнюю пору дети уезжали к себе, в тундру, а я жила с Мотечкой. Жила она бедно и имела троих детей: двух мальчиков и одну девочку. Наша старая Марья часто молилась и смотрела на какую-то богиню, которая висела на стенке. Я часто жалела её, что живёт она бедно и денег никаких не получает. Летом собирали ягоды и продавали на базаре, а зимой она брала работу у зырянок и делала кожу или шкурки – бурки. Бурки – это меховая обувь, очень красивая и тёплая. Мотечка работала в банке секретарём-машинисткой и растила детей. Дети были послушные, и воспитывать их было легко. Мальчики летом ловили рыбу, правда, не неводом, а удочкой. Ловили на озере, где-то в лесу, или на реке, откуда отплывают с пирса различные корабли. Часто приносили небольших ершей, которых Мотечка сразу жарила, а мы налетали на рыбёшку, как самые голодные собачки. Ребятишки росли дома, и радостей у них не было никаких. Все ходили какие-то озабоченные, а я на них тоскливо поглядывала. Иногда я с Марьюшкой ходила на рынок продавать ягоды. Она в молодости работала в колхозе и копала картофель, репу, турнепс. С Мотечкой мы ходили летом на стадион, где выступали эстрадные артисты – студенты из больших городов. Народу, как всегда, было много, и людям радостно было смотреть на это зрелище. Иногда с Мотечкой заигрывал какой-нибудь молодой человек. Мотечка улыбалась и ничего не могла ему сказать. И обе мы стояли, как очумелые, и безумно поглядывали на парня.

А парень звал домой, к себе в гости. Якобы он поиграет на гармошке, а Мотечка радостно потанцует. Но Мотечке неохота было идти: дома ждала семья.

Поздно вечером, когда было очень темно, ребята просили старую бабушку рассказать какие-нибудь старинные случаи или сказки. Марьюшка ничего не могла рассказать, только об одном случае из молодости: была любовь у одной красивой неночки с парнем-солдатом. Девушка жила в тундре с родными. В тундре стояли чумы, а рядом с ними протекали озера. Девушка-ненка была красива и сильна. Утром рано вставала и шла на озеро. Часто подолгу гляделась она в это озеро и любовалась собой. А озеро, казалось, говорило с ней, как с живым цветком.

Девушка набирала воду, шла в чум и варила еду. В котёл наливала воды, клала оленье мясо, всё это заправляла мукой – и получалось вкусное варево. Семья из нескольких человек садилась вокруг стола и начинала вкусный завтрак. А в нескольких километрах служили солдаты. Часто они заглядывали в поселок, чтобы купить какую-нибудь рыбу. Вот однажды молодой русский солдат прибыл в этот поселок за рыбой. Ненцы продали ему рыбу. Девушка приглянулась солдату, но вся беда в том, что она не умела говорить по-русски. Так солдат повздыхал о ней несколько ночей и вскоре забыл. А у себя в части он громко смеялся и говорил: «Мало что ли русских девчат?». Солдат говорил, что там никого нет, кроме ненок, а если есть русские, то одна хромая, другая слепая.

Ландо Марья была у нас хорошей и весёлой рассказчицей. И мы её очень любили. Когда у неё были деньги, Марьюшка ездила молиться в церковь, чтоб легче было жить. Ездила обычно в Тобольск, где до сих пор стоят церкви и где в церквях поют люди, а поп собирает дань.

Наступила осень. Я снова пошла учиться в интернат. В интернате у меня была подруга Любочка Серотетто. Наши кровати стояли рядом, но учились мы в разных классах. Люба училась хорошо и часто показывала свои дневники с пятёрками. А у меня не ладилось с математикой: я в ней ни бум-бум. А вот у Пети Ханта по математике были одни пятёрки, и я только завидовала ему. Петя был красив, и девочки по нему вздыхали, как влюблённые. Он дёргал их за косички, но не обижал. Любочка была в него влюблена и часто писала ему записки, но он не обращал внимания, а вздыхал о другой. Я успокаивала Любу и говорила: «Не вздыхай, всё впереди, ещё влюбится кто-нибудь!»

Когда наступали утренники, мы с Любой бегали, как заводные, и помогали воспитателям в мероприятиях. Мы любили украшать ёлку. Когда ёлка была готова, вечером собирались старшеклассники, и начинались хороводные песни. Дед Мороз со Снегурочкой приходили на праздничный вечер, поздравляли ребят, раздавали подарки, а вечер продолжался ещё долго.

Так шли дни в школе. Люба закончила школу и поступила в техникум, а у меня была долгая разлука с хорошей девочкой из тундры, Нового Порта. «И кто её знает, чего она тает, чего я вздыхаю, о Любе пытаю», – как это поётся в какой-то русской песне.