Сергей Вольф – Мой брат-боксер и ласточки (страница 4)
— А ты уверена, что я выиграю?
— Уверена.
— Тогда заберу у него обратно мой складной нож.
— А еще?
— Месяц будет выносить за меня мусор во двор.
— Это жестоко.
— Пусть не говорит, что у меня нет воли.
— Так… Ну, а еще?
— Пока не придумал. Что-нибудь полегче. Например, килограмм мороженого.
— Зачем так много?
— Мы пойдем с тобой вместе, хочешь?
— Пойдем, — соглашается она. — Откуда только у него деньги на мороженое?
— Это не мое дело. Пусть не болтает языком. «Воли нет». Видали?! Знаешь, я играю на трубе каждый день. Мой дядя, дядя Лева, дал мне трубу, он мастер музыкальных инструментов и сам играет. Он мне ноты написал и какую как брать.
— Это же, наверное, очень громко. Где ты играешь?
— На заднем дворе. В сарае. Теперь у нас паровое, но сараи не снесли. Мне один парень — слесарь — ключ сделал, а трубу я под корзину прячу, если вдруг кто зайдет.
— Все равно ведь громко, наверное?
— Не-а. Я потише стараюсь. А там еще стена небольшая, а за стеной — Фабрика-прачечная, такой шум оттуда, что меня и не слыхать.
— Я приду к тебе туда как-нибудь, можно? — спрашивает Лидия.
— Да, только потихонечку, — говорю я. Я жду, когда она меня спросит, зачем я ей все это рассказал, но она молчит, и тогда я сам спрашиваю ее:
— Ты знаешь, зачем я тебе рассказал про все?
— Знаю, ты мне веришь… разве нет?
— Да… но, — говорю я, — но ведь я там вчера сидел. Я
— Та-ак, — медленно произносит Лидия. — Скажи, а у тебя брат кто, боксер?
— Да! Это да! Это все правда. И то, что он чемпионом стал. Но никакого бала не устраивали, я наврал Георгию Анисимовичу.
Лидия молчит. Долго молчит.
— Лидия, — говорю я, — ты зря…
— Нет, не зря! Ты просто трус! Ты боишься, что брат про все узнает, что ты наврал. Так бы ты и не сказал мне про трубу.
— Нет, я не трус, — уговариваю я ее. — Зря ты! Я правда не хочу, чтобы брат про все узнал, но сама подумай, — я ведь мог бы тебе сказать, что никакого бала не устраивали и что-нибудь еще наврать, а про трубу вовсе и не говорить.
Я смотрю на Лидию, верит она или нет.
— Лидия, — начинаю я.
— Ну, тогда ты врун, — наконец говорит она. — Папе соврал… — и чуть улыбается.
— Это верно, верно, — соглашаюсь я. — Только я в последний раз. Куда же мы теперь пойдем? — добавляю я, чтобы больше не говорить об этом.
— К тебе домой.
— Зачем же теперь?! Ведь бала-то не было. А?
— Пойдем. Не бойся. Брат дома?
— Да.
— Пойдем. Я никогда в жизни не разговаривала с настоящим боксером.
Грязные руки и чистое белье
Ишка входит в комнату сияющий и торжественный.
— Вот, — говорит он, — принес… — и кладет на стол аттестат зрелости. — Получил.
Аттестат зрелости! Зрелости! Слово-то какое! Мне до этого аттестата еще ого сколько.
Мама целует Ишку в щеку, улыбается, папа смеется и хлопает его по плечу. После они вдвоем — папа и мама — уходят на кухню. Я выхожу за ними. Мы вместе лезем в дальний угол старого комода и достаем отрез на костюм и новенький кожаный бумажник — подарок Ишке.
Я вижу, как мама тихонечко утирает слезы.
Это было два года назад.
Тогда я совсем не понимал, почему плакала мама. Чего же плакать? Радоваться надо. Теперь, кажется, я маленько понимаю.
Папа мне рассказывал, как было, когда война кончилась. Огромная колонна солдат возвращалась пешком в Ленинград. Они шли по городу в дикую жару, черные от войны и солнца. На Театральной площади, на деревянном высоком помосте стояли артисты в старинных костюмах. Жара была ужасная. И когда показалась колонна солдат, артисты запели песню из оперы «Иван Сусанин» — «Славься, славься, родная земля!» А солдаты все шли и шли, а артисты все пели и пели, обливаясь от жары потом, и плакали, потому что солдаты вернулись. А некоторые люди, которые встречали солдат, вдруг вскрикивали и бросались в колонну и дальше шли с колонной, потому что встретили кого-то из своих. И мама тоже так встретила папу. А люди кругом все плакали. Чего они плакали? Я не могу это толком объяснить, но как-то понимаю. Они радовались. И все смеялись. А те, у кого никто не вернулся с войны, те все равно тоже смеялись. Плакали и смеялись. Чего они смеялись? Они тоже радовались. За других.
Вот и мама, когда Ишка аттестат принес, смеялась и плакала. Я, конечно, понимаю: на войне воевать или в школе учиться — вещи разные, но ведь мама — я сам слышал, как она это соседке говорила, — одиннадцать лет за Ишку болела и переживала. И папа тоже, само собой. Это дело не шуточное. Они, наверное, теперь за меня болеют и переживают. Мама плакать еще будет, когда я школу кончу. Это не скоро, конечно, но я все равно не хочу. Зачем ей плакать?
Аттестат у Ишки был одно загляденье — красивыми буквами: «Игорю Пряжникову» — и отметки. Троек не было. А мама все равно плакала. Как подумаю про себя, так прямо школу кончать не хочется.
Но оказалось, что пока Ишке аттестат ни к чему. Чтобы в институт поступить, кроме аттестата, еще нужно голову иметь и стаж. А стажа у Ишки не было.
Рядом с нашим домом есть фабрика. Фабрика-прачечная. Мама там в лаборатории работает.
Ишка тоже стал на этой фабрике работать, слесарем. Конечно, его сначала учили, а потом уж он и сам стал слесарем. Дело серьезное. Не надо думать, что раз прачечная, то уж, значит, ерунда какая-нибудь. Это вроде как завод, где из грязного белья делают чистое.
В обед Ишка всегда домой прибегал. Грязный весь, и лицо и руки. Помоется кое-как, поест — и бегом обратно. Прибежал и убежал, будто и не было его. Только таз с водой остается, где он мылся. А вода грязная, просто черная. Все от его рук. Я, когда к маме на фабрику бегал, прямо поражался — целые горы белья, белье белое, чистое, как снег. А у Ишки руки чернее черного. Как это может быть? Ведь он тоже к этому чистому белью отношение имеет. Тоже все делает для того, чтобы оно было белым и чистым, как снег. Я вначале поражался и не понимал. А потом стал понимать. Белье оттого и становилось чистым, что Ишка грязный. Но все равно поражался.
Ишку все хвалили. Он способный был. Во всем. Иногда мы с ребятами залезали на наш сарай, потом на кирпичную стенку и сидели. Не очень высоко, но приятно. Внизу — по ту сторону стены — двор фабрики-прачечной. Со двора всегда шум идет. Ничего почти не слышно. Но иногда через весь шум фабричный громкоговоритель говорит:
— Товарищ Пряжников, зайдите к главному механику.
Это Ишку просят зайти. Все ребята мне завидовали. Они ничего не говорили, но я знал.
Иногда Ишка сам появлялся во дворе. Они всегда с Семкой, его приятелем, тоже слесарем, выходили покурить…
Но вдруг Ишка бросил курить. Оказалось, что он способный боксер. А настоящие спортсмены не курят. Все говорили Ишке, что боксом заниматься поздновато. А он сказал «нет», пошел и доказал. Через два года он получил первый разряд.
— Все, — сказал он однажды дома. — Хватит. Аттестат есть, стаж есть и разряд есть. Можно в институт.
Я не понял, при чем здесь разряд, здесь голова еще нужна, и она у него есть; правда, про себя так говорить неудобно, но при чем здесь разряд? Мама улыбнулась.
— Нос не дорос, — сказал мне Ишка, — потому и не понимаешь.
Первый раз он со мной так говорил, первый раз! Он и раньше говорил «нос не дорос», но говорил так, будто хотел сказать: «Все объяснять тебе приходится» — а в этот раз сказал так, что я понял: «Не суйся не в свое дело».
— Что ж, попытайся, сынок — сказала мама.
Ишка пошел и доказал, что все может. Его приняли в кораблестроительный институт.
Теперь Ишка будет строить корабли. Мой брат будет строить корабли. Конечно, руки теперь у него не бывают такими грязными и он не делает на фабрике из грязного белья чистое (а ведь мама говорит, что когда у людей чистое белье — это великое дело).
В институте Ишка снова стал курить. Вообще этого делать нельзя. Ни под каким видом. Но ведь стал он чемпионом города? Тоже непонятно.