Сергей Вольф – Мой брат-боксер и ласточки (страница 27)
— Что тебе сосульки?
— А вот и то!
— А мне сосульки тоже здорово нравятся, вечером особенно…
— А вот контролеров точно не будет, ведь трамваев-то и автобусов не будет!
Все вдруг стали кричать, чего не будет.
— Керосинок на даче не будет!
— Бутылок! Молоко, чай там, кофе — все будет по трубам идти, как вода.
— Ага! А галоши будут бесплатно. То есть не будет платных галош. Я их теряю часто, а мама ругается.
— Не будет подлецов и приставал!
— Баков для мусора во дворе не будет. Мусоропровод сделают, — это сказал басом Федька Бабенко. — Неохота каждый день ведра таскать.
— Больных не будет!
— Ур-ра! Все будут спортсменами!
— Не будет неинтересных фильмов!
— Не будет…
— Не будет…
— Не будет…
Вдруг все устали. Как-то сразу. Стало тихо. И поэтому неожиданно громко наша очкастая Ирка Дубчик пропищала в тишине:
— Лошадей не будет.
Я немного задохнулся даже и сказал громко:
— Лошади будут.
Я не просто сказал, что они, лошади, будут, а как-то так это сказал, особенно как-то, потому что вмиг вспомнил ту лошадь на канале Грибоедова.
Все снова стали орать и спорить насчет лошадей, но я не слушал никого, а просто стоял и думал о той лошади, которая ела листья с дерева, а потом приехали и встали возле нее две новенькие грузовые «татры», и она бросила есть свои листья и опустила глаза к земле; под конец я нечаянно прислушался, и мне показалось, что большинство кричит, что лошади все-таки будут.
Вдруг я увидел, что седой этот человек в вельветовой куртке идет по проходу к учительскому столу, подняв обе руки, и делает ими так, чтобы все успокоились и сидели тихо.
Все стихли.
Он пожал мне руку и показал на место на последней парте, рядом с Георгием Анисимовичем.
Когда я сел, он сказал:
— Мне все очень понравилось. Это, конечно, был не доклад, но в этом нет ничего страшного — главное, что всем нам здесь было интересно. Если вы хотите, я тоже расскажу вам о нашем будущем, но не о таком, какое я себе нафантазировал, а о будущем с точки зрения некоторых наук. Хотите?
Все закричали, что хотят.
— Во-первых, — сказал он, — лошади, я думаю, обязательно будут. Во-вторых, сосульки будут тоже, в-третьих…
И он начал рассказывать. Он рассказывал недолго, все про точку зрения науки, но до того понятно и здорово, что я просто обалдел, честно.
Потом ему задавали вопросы.
Я смотрел, смотрел на него и после вдруг встал и сказал:
— Скажите… скажите, а ласточки — они прилетели, а?
Он улыбнулся и сказал:
— Мне кажется, нет.
— Прилетели, — сказал я твердо.
А он развел руками.
После ему еще задавали вопросы, а потом все стали расходиться по домам.
В коридоре меня подозвал Георгий Анисимович. Он зачем-то потеребил меня за куртку и сказал:
— Я тобой не совсем доволен.
— Что такое? — спросил я. — Плохой доклад?
— Нет, доклад отличный. Но ты не всегда себя хорошо ведешь.
— Извините, — сказал я. — Я постараюсь лучше. Только я не знаю, о чем вы.
— Этот пожилой человек считает, что ласточки не прилетели, — может быть, даже он уверен, что они не прилетели, но он сказал «мне кажется», а не просто «нет, не прилетели». Он никому не навязывает собственного мнения. Тебе понятно это выражение? А вот ты сказал ему: «Прилетели». Понимаешь теперь?
— Да, — сказал я. — Только если честно, — маленечко понятно, не до конца. Я же не хотел сказать ничего плохого.
— Это я знаю.
Я посмотрел на Георгия Анисимовича.
Он улыбался.
— Это я знаю, — повторил он. — А то бы я не стал с тобой разговаривать. Ты и на самом деле не совершил ничего плохого, а все-таки… Ты пойми это «все-таки», Это тебе пригодится. Ну, беги домой.
Вечером Ишка пришел пьяный. Знал он или нет, что мама сегодня придет очень поздно с работы? Неужели не знал и все равно такой явился?
Он окликнул меня, но я не ответил. Я слышал, как он ходил по комнате, чиркал спички, смеялся и бормотал…
— Прекрасно, — слышал я. — Все прекрасно. Все изумительно. Этому я теперь не нравлюсь. Тому тоже. И этому. И вот этому. Восхитительно. Печально? Нет. Н-нет! О, истина в вине! Именно. Выпьешь — и будто убежал от всех, и все так прекрасно, так прекрасно…
Я лежал, накрывшись с головой одеялом. Сердце у меня колотилось. Я чувствовал — вот, вот еще немного, и я вскочу и что-нибудь сделаю с Ишкой, ударю его, или обниму, или ударю…
Вдруг он погасил у меня свет, вошел в свою комнату, резко закрыв дверь, тут же я услышал, как он бросил брюки на стул — громко брякнула пряжка от ремня, — после с шумом прыгнул в кровать, и сразу в наших комнатах стало тихо.
Входи, входи, Гога
Я и Гога идем вдоль Невы. Просто так идем, не куда-нибудь, а от нечего делать. Вот и каникулы пролетели, и еще несколько дней. Я все каникулы на трубе играл. Ничего мне больше и не хочется. Да и в школе все как-то не так. Я теперь ни с кем не дружу. Обо всех позабыл. Не до них.
«Ты чего такой мрачный? — спрашивают все. — Из-за Валерки, что ли?»
Валерка со мной теперь не сидит. На другую парту ушел. Из-за того, что я на уроке нечаянно его большую коробку со значками на пол вывернул. Шум такой был. Двести значков — бряк на пол! Валерке влетело. На переменке он на меня орать стал. Виноват был я, раньше бы я даже, ну, извинился, что ли, а в этот раз я Валерку дураком обозвал и отвернулся. Он и ушел на другую парту.
А с Гогой почему-то не так, как с другими. Не знаю почему. С ней даже весело как-то. Она идет рядом со мной, в красной спортивной шапочке, в спортивных брюках, вся какая-то спортивная. Только пальто у нее еще не весеннее, а с меховым воротником, — все-таки только ведь отболела. Я гляжу, как она крутит носом и что-то насвистывает, и почему-то никак не могу вспомнить, как она выглядела, когда я ее в первый раз увидел. А вот какая она в больнице была, я помню. Такая, как сейчас. Только сейчас она еще лучше, потому что румяная и без пижамы.
— Знаешь, кому это памятник? — спрашивает Гога. Так бы и дал ей за этот вопрос.
— Кому? — говорю я. — Просто не могу себе этого представить.
— Петру Первому, — говорит Гога. Так спокойно говорит. Не понимает что ли? Ы-ы… так бы и дал.
— А кто его построил? Кто его, так сказать, автор?
— Да, кто же это его построил? — говорю я. — Ну просто никому это неизвестно, никому!
— Тебе-то уж во всяком случае, — говорит Гога. — Невежда.