Сергей Вольф – Мой брат-боксер и ласточки (страница 1)
Сергей Евгеньевич Вольф
Мой брат-боксер и ласточки
А мы живем хорошо
«Здорово, пап!» — написал я на чистом белом листе бумаги и посмотрел в окно — на воробья; воробей улетел, а на листе осталась здоровая клякса. Ужасная кляксища! Сам виноват, вечно засуну куда-нибудь свою поршневую авторучку, а куда — неизвестно. Хорошо еще, что я не успел ничего в письме нарисовать; у меня такая привычка — рисовать в письмах, от первого класса осталась, от глубокого детства. Смешно, правда? Хотя мне это здорово нравится: иногда такое пририсуешь, чего словами никогда и не скажешь. Папе я решил изобразить дремучую тайгу и их городок, который они там строят, ну, как я это себе представляю… Я захотел представить все поточнее, и поэтому еще раз взял и прочел папино письмо.
«Здравствуй, Леха! — было написано там. — Как вы поживаете? Я получил твое письмо и мамино, а от Ишки — ничего. Скажи ему, что я на него сержусь. Мне без вас бывает скучно, скажи ему это. Вот так вот. Помнишь, когда я уезжал, я говорил вам, что скоро вернусь? Это правда. Теперь-то ты понимаешь, что я совсем скоро вернусь. А завтра останется еще меньше ждать. Всего какой-то квартал. А ты знаешь, что такое квартал? Скажи Ишке и маме, что я им посылаю по письму, каждому отдельное письмо.
Как там ваша зима? Еще не капает с крыш? А у нас здесь минус тридцать. У меня усы все время белые, в снегу. Вернее — в инее. Войдешь в дом — тогда оттаивают. А если, когда оттают и вода по усам потечет, выскочишь на мороз, получаются сосульки. Нарисуй меня с сосульками.
Городок наш растет. Но со стороны, когда просто стоишь на «улице», вроде бы ничего не меняется. Дома трехэтажные, и из-за них не видно других, новых домов. Тайга помаленьку отступает, и появляются новые дома, и вот ты стоишь, сзади тебя, совсем рядом, тайга, а впереди — трехэтажный дом, и за ним не видно дома, который ты построил вчера; вроде бы все по-прежнему, но мы-то знаем, что наш городок растет. Запомни, здесь все люди очень хорошие. А те, которые плохие, либо уезжают, либо меняются и становятся лучше. Тебе бы сюда тоже не мешало приехать ненадолго, хотя ты у меня вроде ничего, ну, на всякий случай, для профилактики. Может, мы и махнем сюда с тобой летом. Здесь в ручьях форель водится и хариус. А еще здесь полно медведей, но они сейчас спят. Все время, и ночью и днем. А белки — только ночью. А днем они скачут по всем деревьям, правда, очень симпатичные, рыжие. А еще здесь небо синее-синее, такое синее!
Ну, я прощаюсь с тобой. Учись как следует, не огорчай маму и всякое такое, ну, ты знаешь…
Вот тебе мое рукопожатие.
Только не жми слишком сильно, это успеется, пока учись.
По вечерам мы здесь совсем одни в огромной тайге, но это не страшно.
До встречи.
Твой папа».
Во какое письмо!
Законный все-таки у меня папка, первый сорт!
И я начал писать ему ответ:
«Здорово, пап! Ты не сердись, что письмо с кляксой, — это я специально посылаю с кляксой. Я поглядел на воробья в окне, и она капнула. А ты погляди на кляксу и представь, что я сижу дома и гляжу на воробья в окне, а она в этот момент капает. А он улетает, ленинградский воробей. У вас там, наверное, другие воробьи? Или их нет?
Рисунок я сделаю на другом листке, на чистом. Рисунок с сосульками. Только я стал худо рисовать, ты сам увидишь, — хуже, чем в первом классе; не так ярко, сам не знаю почему. А если у вас там и правда медведей навалом, привези одного… ну, медвежоночка. Будет жить у нас, с соседями я поговорю, или в школе, а потом в зоопарке. Да, напиши еще, что такое «профилактика», я чего-то не понял. А мы живем хорошо…»
Длина одной ги
— Георгий Анисимович, — говорю я и чувствую, как во мне что-то сжимается и падает, а весь класс сейчас — я это знаю — смотрит на меня. Можно еще постоять так вот молча, можно даже подумать о чем-нибудь другом, но я все равно знаю, что я скажу и все остальное. Через секунду или две, но скажу.
Однажды мальчишки в деревне привели меня на речку. Все подряд, один за другим, они залезали на большую, склоненную над водой черемуху и прыгали вниз, в воду. Я полез последним. Я говорил им, что уже прыгал, что я умею, вот увидите, — но это была неправда. Я думаю, если бы я не соврал, я бы все равно прыгнул.
Я лез на черемуху, я лихо перехватывал руками ветки и почему-то думал о маме; сейчас обед дома, так хорошо сидеть в одних трусах в прохладной избе; еще я думал про папу, про брата Ишку, про дядю Леву, про всех родных и знакомых. Я думал и лез, и было очень страшно, и я знал, что придется прыгать. Я стоял высоко над водой, держась обеими руками за ветки, и чувствовал, что все ребята внизу смотрят на меня, на городского, что мне нужно тоже посмотреть на них, а потом крикнуть, как они: «Эх-ма!» — или что-нибудь еще и броситься вниз. Я стоял и боялся смотреть на них; я смотрел на другой берег, на желтую полоску песка; я думал, что там, на той стороне, наверное, никого нет и полно грибов, я думал про маму и чувствовал, что нужно прыгать, что вот я уже отпустил ветки, ноги дрожат, вот я прыгаю, еще думаю про маму, а сам прыгаю; ведь это я прыгаю, я.
Мне долго еще, когда я вылез из воды, казалось, что это прыгал кто-то другой и кто-то другой крикнул: «Эх-ма».
— Георгий Анисимович, — говорю я, — я урок не выучил.
Я слышу, как класс зашевелился, ожил, застучали крышки, кто-то хихикнул. Все, наверное, смотрят на меня. А я смотрю в одну точку на стене, поверх головы нашего учителя арифметики. Картина называется «Грачи прилетели». Я смотрю то на картину, то в окно. В школьном дворе за окном — большой тополь. Хотя окно закрыто, я слышу, как кричат грачи. Сегодня 1 марта. Они уже с неделю как прилетели, а я только сегодня заметил. Я вспоминаю, как однажды, только не в этом году, когда точно не помню, нам задали сочинение на тему «Грачи прилетели», по картине… Я написал, что весна мне нравится, а церковь — нет, что мне больше нравится стадион. У нас была тогда другая учительница по русскому. Молодая. Она сказала, что мысль правильная, но все равно тройка: много ошибок.
— Что случилось, Пряжников? — говорит Георгий Анисимович. — Второй раз подряд не приготовил урок. Может, тебе что-нибудь непонятно?
— Да нет, — говорю я.
— А в чем же дело?
Я молчу.
— Ты хоть прочел задачу?
— Да, — зачем-то вру я.
— Ну, какое, по-твоему, первое действие?
Я слышу, как начинают подсказывать. Что подсказывают, не разобрать, да я и не стараюсь. Рогалев сзади тянет меня за рубашку. «Зачем? — думаю я. — Все равно ведь обернуться нельзя. Вот дурак». А он тянет и тянет. Я осторожно отвожу руку за спину и сильно щиплю его за палец. Венька вскрикивает.
— Ну? — говорит Георгий Анисимович.
Мне хочется сказать, что я не знаю, но я почему-то произношу:
— Первое действие будет: какова длина одной ги?
Все смеются.
— Одной чего? — спрашивает Георгий Анисимович.
— Одной ги. Га, — говорю я.
— Га не склоняется, — слышу я голос Георгия Анисимовича, и мне почему-то вдруг становится легче. — Разве у тебя по русскому тоже нелады?
— Нет.
— Сколько по русскому?
— Четыре.
— Вот тебе и раз. Ги. Га и есть га. Не склоняется. Как кино.
— Как пальто, — говорю я.
— Верно.
— Как домино, — добавляю я и первый раз смотрю на Георгия Анисимовича.
Он улыбается.
— Вторую двойку я тебе ставить не буду, — говорит он, — слишком уж много, — и добавляет, но очень строго: — И больше двоек не получать! Понятно?
— Понятно, — говорю я.
— И сегодня в три обязательно зайди ко мне домой.
— Понятно, — говорю я.
Звенит звонок. Мы выбегаем из класса.
— Эй, ги! — кричит Венька.
— Вот что, — говорю я ему, — еще раз дернешь за рубашку, дам в глаз.
Валерка Бурцев машет рукой у меня перед лицом, я вздрагиваю.
— Сайка! — хохочет Валерка и бьет меня по плечу.
Мы несемся по коридору.
Сайка
Что такое сайка? Я думаю, это всякий знает. Подходит к вам какой-нибудь человек, например Валерка Бурцев, махнет у вас перед носом рукой, вы, понятное дело, пугаетесь; раз испугались, — значит, сайка. Сайку делают так: ставят вам к плечу ладошку, самыми кончиками пальцев, потом пальцы ослабят и — хлоп ладошкой в плечо! — сайка за испуг.
Мне не нравится, что Валерка делает мне сайки. Только я не хочу, чтобы он махать руками перестал, я хочу, чтобы я не вздрагивал, Тогда он и махать перестанет. Вообще я хочу, чтобы ни от чего не вздрагивать. И ничего не бояться. Нас учителя в школе за сайки ругают. Говорят, что это некрасиво. Это, наверное, так, но все равно, сайка — это справедливо. Не бойся. Даже самого неожиданного. Когда я стоял на верхушке черемухи, мне было страшно. Если бы ребята внизу знали об этом, они могли бы дать мне сайку. Это было бы справедливо. Они, я думаю, так и не узнали, что я трусил. Но мне этого мало. Я бы хотел вообще не трусить. Чтобы никаких не было саек — ни тех, которые дают, ни тех, которые могли бы дать.
Я сижу дома один. Мама еще не вернулась с работы, а Ишка в институте. Задачка наконец получилась; я возьму тетрадку с собой, к Георгию Анисимовичу, чтобы не так бояться. Мне и боязно идти, и хочется. Там, в квартире Георгия Анисимовича, живет одна девочка; я бы хотел еще раз с ней поговорить. Она, наверное, не знает, что я трушу с ней разговаривать, а то бы могла сайку мне дать. Только, мне кажется, ей безразлично, трушу я или нет, хочу или не хочу с ней поговорить, и на сайку ей наплевать.