Сергей Вольф – Кто там ходит так тихо в траве (страница 21)

— Огонь трением! Огонь трением!

— Лук для охоты!

— А когда под водой реку переходили и через тростинку дышали — разве не техника?

Братья Бернштейн — гимнасты — вдруг подрались в последнем ряду.

— Игорь! Славик! — глаза у Евгении Максимовны начали меняться, темнеть. — Неужели не стыдно? Прекратите!

— А чего он говорит, что я зря пришел на завод, раз у меня «трояк» по арифметике?

— А чего он-то?!

— Да сам ты!!!

— Тихо! Тихо! Тише! — говорила Евгения Максимовна. — Тихо, ребята! Тихо!

Все замолчали, а Валера Шучко сказал:

— Ясно, техника появилась даже раньше искусства. Носятся тут со своим искусством.

Радик Лаппо сказал:

— Ты, Щучко, — балда!

— Вот что, ребята! — сказал Дымшиц. Голос у него стал грустный. — И искусство, и техника необходимы людям, это факт, и здесь спорить не о чем. А вот кто что больше любит, — другое дело.

— И я вот думаю так же, — сказал Жора. — Я, например, технику люблю, но ею заниматься не буду.

— Вот новости! — сказала Евгения Максимовна. — Это почему, Жорик?

— А потому, что я буду разводить животных. Ведь моя фамилия — Питомников, а я где-то читал, что если у человека фамилия и профессия похожи, то он может добиться больших успехов.

Все мы захохотали, Дымшиц хохотал так, что даже слезы появились у него на глазах, а после сказал:

— С вами не соскучишься! Не-ет! Ну, ладно, давайте я поведу вас в цех по своему усмотрению. Пойдемте все же к Мухину, в турбинный.

Пока мы выкатывались гурьбой из комнаты отдыха, все продолжали шуметь и хохотать, но потом сами успокоились и замолчали, потому что здесь уже беситься было просто невозможно: в длинном, чистом и пустом коридоре стояла полная тишина, и пока мы шли по нему, нам только пару раз попались куда-то спешащие люди, они быстро, негромко и очень вежливо здоровались с Дымшицем, он отвечал им точно так же, и они исчезали.

Мы прошли весь этот длинный коридор, свернули налево, потом направо, опять длинный коридор, и тут все услышали приближающийся глухой шум и резкие металлические удары.

Когда Дымшиц резко распахнул дверь с надписью «Турбинный цех», этот шум вырвался оттуда с такой силой, что мы остановились как вкопанные и несколько секунд стояли, пока Дымшиц не закричал нам уже из цеха:

— Ребятня! Что же вы! Давайте сюда.

Мы начали по одному осторожно входить в цех, я зашел последним, глянул и обомлел. В таком цехе я был впервые. Он был огромный: высокий, очень длинный, под потолком, где горели большие лампы — туман, а в дальнем конце цеха этот туман был такой густой, что рассмотреть, что там делается, оказалось просто невозможно. Наверху, вдоль всего цеха и поперек него полным-полно было металлических балок и тянулись рельсы; по рельсам, приближаясь к нам, двигался подъемный кран и кабина с тетенькой (я сумел рассмотреть), кабина то и дело позванивала звоночком. Прямо перед нами в глубь цеха тянулся широкий (как шоссе), теряющийся в тумане проход, по обеим сторонам его стояли станки. А народу — это было просто поразительно! — почти никого: у того станка один человек, у этого двое, вон, еще один идет по проходу, и больше — никого, а цех огромный, и полно станков. Шум и лязг стоял ужасный. Наверное, если посмотреть вниз, с подъемного крана или из кабины этой тетеньки, мы все выглядели бы как малявки.

— Ребятки! — услышал я голос Дымшица среди шума и только тогда пришел в себя. — Пошли! Я расскажу вам, как делают турбины. В популярной форме. И покажу.

Рядом с ним оказался еще один человек, не Мухин только, другой, он тоже поманил нас рукой, и мы осторожно и озираясь тронулись за ним и Дымшицем. Не знаю, сколько мы прошли за ними вдоль по этому проходу-шоссе, но он вдруг посмотрел направо и вверх, мы тоже все поглядели туда и увидели спускающийся вниз крюк крана.

— Стоп! — сказал Дымшиц. — Давайте посмотрим.

Когда кран опустился, он подвел нас ближе к станку.

— Здоровый станок, правда? На нем работают всего двое рабочих. Станком они управляют со специального пульта. Видите пульт? Только что со станка сошла одна из деталей турбины, за ней и приехал кран, чтобы забрать ее и перенести к месту окончательного монтажа турбины. Я вам все покажу, это в дальнем конце цеха. Смотрите пока, как стропали стропами — специальными тросами — прикрепят деталь к крюку крана.

Здоровенные дядьки (мне показалось, что очень здоровые), только не те, у станка, а другие, ну, видно, эти самые стропали, ловко закрепили большущую деталь, что-то крикнули тетеньке в кабинке, махнули ей рукой, и деталь вдруг плавно так сдвинулась с места и поплыла вверх. Стропали кричали иногда какие-то короткие и непонятные слова и что-то делали рукой, такие знаки, и деталь двигалась то быстрее, то медленнее, то чуть влево, то вправо и стала уплывать поверху вдоль цеха, и все время позванивал звоночек из кабины. Эта тетка в кабине и стропали переговаривались на каком-то своем языке, как матросы на корабле.

— Пошли к карусельному! — прокричал Дымшиц, и мы тронулись дальше.

Карусельный станок был еще больше того, первого, и тоже с пультом управления и своим освещением, специальными лампами; того света — сверху, от больших ламп — явно бы не хватало из-за высоты и тумана. Этот карусельный станок крутился как карусель, ну, не сам станок, а его крутящаяся часть вместе с деталью, а резец, который ее обрабатывал, был неподвижным.

Лицо Дымшица прямо светилось, когда он стал рассказывать о станке.

— Огромные лопасти турбины! — кричал он. — Это не просто лопатки! Это огромные крылья, и каждое крыло представляет собой математически сложную, я бы сказал — сложнейшую единую систему выпуклых и вогнутых поверхностей. Идите сюда! Вот станок, который делает поверхность лопасти после отливки идеально правильной. Смотрите, смотрите внимательно! Большим резцом трудно управлять, чтобы выполнить такую сложную и тонкую работу, да, тонкую, хотя лопасть и огромна. Мы заставляем нечто вроде маленького резца отмечать эту работу на маленькой модели, после от этого маленького резца через сложную связь идет программа к резцу большому и тогда начинает действовать он, большой резец. Понимаете теперь, какая это красота!?

Дымшиц таскал нас от станка к станку, кричал, заглушая шум в цехе, рассказывал, объяснял, знакомил с рабочими, просил их объяснить нам работу станка, они объясняли, он хохотал, шутил, тащил нас дальше, и все начиналось сначала.

— Это электрокары! — кричал он, показывая нам на маленькие машинки, которые сновали по узким улочкам, пересекавшим главное шоссе цеха. — Они перевозят к месту монтажа более мелкие детали. Либо от станка к станку. Либо в другой цех, либо из другого. Привет, Коля! — кричал он водителю электрокара. — Идите сюда, детки! Вот смотрите, смотрите во все глаза, здесь и собирается мадам-турбина целиком. Это святое место! Ага, вот и она, голубушка! Помните эту деталь, которую при вас потащил от станка кран? Это она! Смотрите, смотрите! Вы видели когда-нибудь крепежные болты и гайки такой величины? Во-о-о гайка! Чуть ли не в метр диаметром! Слушайте сюда! Говоря очень и очень примитивно, когда наступит момент сборки, на вал, длиннющий вал наденут и закрепят специальное огромное кольцо, в него вмонтируют лопасти, закрепят их, насадят на вал конус и всю эту собранную махину отправят на электростанцию. Вал окажется в специальном отделении электростанции, лопасти же примут на себя огромную нагрузку падающей сверху воды, они начнут вращаться, а вместе с ними и вал. Так на электростанции из механической энергии, энергии вращения, получат энергию электрическую. Но не забывайте: я все объяснял примитивно! Теперь я жду от вас вопросов, детишки!

Не помню, какие именно были вопросы, умные, глупые, — не знаю, не запомнил. Да я и не прислушивался. Я стоял и смотрел на Дымшица во все глаза. Если вдуматься, он был совсем не похож сейчас на того толстого грустного дядьку на моем дне рождения. Тогда он сказал, что со стихами у него произошла беда, поэта из него не вышло, но главное, мол, не в этом, а в том, что и инженер-то он средненький. Мне тогда было так жалко его, что я чуть не заплакал... Честно, еще б немного, и я бы заплакал. А сейчас даже странно было думать — жалеть его. Конечно, он тогда, на дне рождения, не врал про себя, ему действительно было грустновато от своих мыслей, но, видно, здесь-то, на заводе, он начисто забывал, что он средненький инженер, потому что на самом деле это было не так — это сразу же становилось ясно.

Я знаю, так бывает: захочешь очень что-нибудь сделать, делаешь, и выходит все как надо, как и хотел, — и тогда жутко радостно становится. Вот и он, по-моему, радовался, потому что здесь у него все получилось, хоть он и сомневался.

По-моему, все были жутко усталые, когда мы вышли из проходной. И очень тихие. Но глаза у многих — я заметил — странно блестели. Галка Чижова и красавица Нина Луфарева — Пумка — смотрели на вышедшего с нами Дымшица открыв рот, как на великого киноактера.

Евгения Максимовна долго трясла Дымшицу руку и благодарила, мы — тоже, после она пригласила его в школу на какой-то вечер, и тогда все заорали, чтобы он обязательно приходил.

— Цех произвел на меня огромное впечатление, — сказал Цыплаков Дымшицу. — Но я остался при своем мнении.