Сергей Вольф – Кто там ходит так тихо в траве (страница 20)

Странно, прошло всего несколько дней, срок — ерунда, а жизнь моя поменялась, как бы это сказать — значительно. Произошли разные события, и хорошие, и плохие, но и те, и другие были какие-то новые, каких раньше не было, и я так и не знаю толком, лучше стало мне или хуже. Но ясно, что иначе, потому что такими уж получились эти события.

Во-первых, ночью, в тот день, когда я вернулся со стадиона, я, лежа в кровати и уже засыпая, неожиданно вспомнил кое-что... не знаю, можно ли назвать это событием. Кажется, я говорил о том, кто заходил ко мне, пока я болел: девушка-врач, Сашуля и Рыбкина, Дымшиц. Это неверно, заходил еще один человек, в первый же день болезни, когда температура у меня была высокая и я даже бредил вечером. Смешно, конечно, но в бреду я услышал и запомнил почти весь разговор этого человека с мамой, а после, когда температура спала, я начисто забыл о том, что такой разговор вообще был, — провал памяти. И вот ночью, засыпая, я вдруг вспомнил, что разговор такой был, и почти весь этот разговор вспомнил, может, пропустил только два или три каких-нибудь слова. Разговор между мамой и Евгенией Максимовной, нашей классной руководительницей. Сначала был звонок в дверь, после очень глухо, в прихожей: «Здравствуйте» — «Здравствуйте» — и еще что-то, и после этого уже разговор на кухне: я сразу узнал голос Евгении Максимовны.

— Что с ним такое? — спросила она.

— Ах, не знаю, — сказала мама. — Простуда. И очень высокая температура.

— Вы не расстраивайтесь, я думаю, все обойдется. Поболеет и поправится. Не бойтесь только.

— Я так надеюсь, — сказала мама. — Ведь вообще-то он крепкий мальчик. Сибирь, лыжи, понимаете?

— Конечно, конечно. А увидеть его нельзя?

— Ох, — сказала мама. — Вы уж не сердитесь, пожалуйста, но лучше не стоит, температура очень высокая, он лежит все время, закрыв глаза. Какой он вообще? Я волнуюсь.

— Я не совсем вас понимаю.

— Ну, как он в школе? Как учится? Как дружит с другими ребятами?

— Я думала, вы и так все знаете от него самого?

— Как? Что «все»? Что именно? Он...

— Нет, вы не беспокойтесь, с ним все в порядке, просто я была уверена, что он от вас ничего не скрывает.

— Да, это так, он сообщает нам все отметки. Но насчет дружбы с другими детьми я не до конца спокойна. Новая школа, знаете ли, огромный незнакомый город... А он, по-моему, такой необщительный.

— Ерунда, — сказала Евгения Максимовна. — Это ничего не значит. Мало ли что необщительный.

— Так вы согласны, что он необщительный?

— И да, и нет. Я его еще мало знаю и вообще не тороплюсь с выводами никогда. И вы знаете, почему?

— Почему же? Нет, не знаю.

— Я сама, когда была ребенком, была ужас какая необщительная. А необщительные дети очень внимательные на самом деле дети, конечно, не всегда, раз они замкнутые, но иногда — очень, ко всему приглядываются и не торопятся делать выводы.

— Вот никогда бы не подумала, что вы были необщительной, — сказала мама. — Я вижу вас в первый раз, и сразу заметно, что вы очень общительная.

— А почему это вас так заботит? — спросила Евгения Максимовна.

— Ка-ак? Но ведь эти дети так страдают!

— И пусть. Это очень воспитывает человека. Такие люди никогда почти не становятся потом холодными сухарями.

— А если дети страдают чрезмерно?

Что-то вдруг на секундочку загудело тогда у меня в голове, и что ответила Евгения Максимовна, я не расслышал.

Потом я снова услышал мамин голос:

— Я бы так не хотела, чтобы мой Митя вырос холодным сухарем. Ужас какой!

— А ваш Митя и не вырастет холодным сухарем.

— Страшно подумать.

— А вы так и не думайте.

— Вы очень славная, — сказала мама.

— Спасибо, — сказала Евгения Максимовна и засмеялась. — Это потому, что я была необщительная.

Дальше то ли разговор их окончился, то ли я уснул, не знаю, не помню.

Я вспоминал этот разговор ночью после возвращения со стадиона с удовольствием. Почему — неизвестно совершенно. Я думаю, что тогда, не будь у меня такой высокой температуры, я бы завелся: что это вообще за манера — разбирать человека по косточкам, разглядывать, как микроба под микроскопом?! Но теперь, когда прошло столько времени, я понял, что все тогда было нормально: я был уверен, что никогда бы Евгения Максимовна не стала так говорить обо мне, если бы знала, что я ее слышу. Мало ли что я иногда думаю о других людях, вот и она тогда думала, вслух. В общем, почему я не сердился теперь, не мог рассердиться на нее за тот разговор, это понятно, а почему мне понравилось даже то, что́ она говорила, совсем неясно. Про «сухаря» ясно. Кому охота быть «холодным сухарем»? Я так этого иногда просто боюсь. Рыбкину я, например, вовсе не потому обидел, что был «холодным сухарем», по другой причине, по плохой, но все равно я не «сухарь», нет. А вот почему мне понравилась Евгении Максимовны мысль, что «страдание воспитывает человека», в этом я разобраться не могу, а ведь понравилась. Я лежал тогда ночью и думал: «Правильно. Все верно. Страдаешь и страдай. Раз уж так выходит, то страдай как следует и не бойся. Мучайся и терпи, герой. Все верно». Я думал так и совершенно не хотел страдать, и все равно радовался тому, какая это хорошая мысль. Я уснул тогда и проснулся утром в прекрасном настроении, бодрый и веселый.

Уроки в этот день пролетели как-то незаметно, и я радовался, что вместе с классом иду сегодня на экскурсию по заводу и увижу там Дымшица.

Дымшиц ждал нас у проходной завода и улыбался — рот до ушей. Я был абсолютно уверен, что он не опоздает. Не такой он человек. Класс, конечно, пришел не весь, кое-кого в этот день вообще не было в школе, кто-то сбежал сразу после уроков, а кто — по дороге, но народу было достаточно: у Евгении Максимовны глаза были голубые, я видел — она была довольна.

Дымшиц познакомился с ней, поцеловал ей руку, после поприветствовал нас и повел всех через проходную, по огромному двору к длинному красному зданию вдалеке.

Там, кто хотел, разделся, и мы прошли в комнату отдыха. Когда все расселись вокруг стола с газетами и журналами, в комнате отдыха незаметно появился здоровенный, раза в полтора больше Дымшица, мужчина. Он забрался куда-то в угол, весь был красный и мял в руках платок, как певица.

Дымшиц сказал:

— Ребята, познакомьтесь, пожалуйста. Это технолог турбинного цеха, товарищ Мухин.

Мухин нам поклонился, закашлялся и сказал:

— Дети! Дорогие дети! Я к вам на минуточку. Чувствуйте себя как дома. Я ухожу. У меня дела. А главное, что товарищ Дымшиц обойдется и без меня. Правда, он не работает на нашем заводе, он работает в НИИ, который часто выполняет наши заказы, но он прекрасно знает производство. Запомните, что так и должно быть: каждый ученый — производственник, каждый производственник — ученый. Ну, я пошел. Счастливой экскурсии!

И он исчез. Прыг в дверь! — и как не было.

Дымшиц сказал:

— Мухин, ребята, замечательный человек. Он, как сейчас принято говорить, живая история этого завода. Ну, давайте о чем-нибудь поболтаем, чтобы я понял, что вас больше интересует, что вам показать и в какой цех лучше вести. К слову сказать, любите ли вы технику?

Все долго молчали. Евгения Максимовна вдруг говорит:

— Робкие овечки!

Кто-то засмеялся, многие начали шушукаться, а Цыплаков сказал громко:

— Я, например, технику не обожаю.

Тут уж все просто грохнули. Цыплаков надменно закатил глаза, а Дымшиц спросил у него:

— Поясни, пожалуйста, свою мысль. Почему ты ее... не обожаешь?

Цыплаков сказал:

— Очень просто. Многие тысячи и сотни лет назад люди жили без техники, а вот без искусства и художественной литературы они жить не могли.

Жора Питомников говорит:

— Ну, Цыплак, ты даешь!

— Что «Цыплак»?

— Ну ты даешь!

— Погодите, ребята, — сказал Дымшиц. — Давайте разберемся в том, что утверждает ваш товарищ. Во-первых, если у людей техника появилась позже, разве она не нужна? По-моему, нужна. Ведь не от нечего делать люди ее придумали и стали ею заниматься. В развитии техники была и есть большая необходимость. Разве не так?

— Так! Так! — закричали многие.

— Технику не обязательно любить, но о ней некрасиво говорить пренебрежительно.

— А техника вовсе и очень давно появилась, — сказала Надька Купчик. — Когда колесо изобрели — это же техника.

— Умница! — сказал Дымшиц. — Именно! Об этом я и хотел заявить во-вторых.

Александрова-Пантер пискнула:

— Каменный топор — тоже техника.

— Во-во! — сказал Дымшиц.