Сергей Вольф – Кто там ходит так тихо в траве (страница 23)

— Какая еще идея?!

— Да я же объяснял тебе, что половина-то детей хочет заниматься, но если вторая половина не придет, — и заниматься не будет и денег не даст, — то и первая, желающая половина, откажется, потому что вдвойне платить дорого. Что́ значит, что ты не хочешь? Ты не хоти, но иди и деньги плати. Спасай положение, идею спасай, понял? Потому что одна половина заниматься в струнном оркестре хочет.

Надоел он мне — ужас. Да к тому же, как-никак, а говорил он верно: что же, те ребята, которые хотят, учиться музыке не будут, раз другие, подлецы, отказались? Это несправедливо.

— Ладно, — сказал я. — Я приду. А когда занятия?

— Вот так-то, — сказал он. — Не сразу, но разобрался. А занятия уже сегодня, в семь вечера, в красном уголке. Знаешь, где красный уголок? В третьем подъезде, внизу. Как твоя фамилия?

— Громов, — сказал я, и он записал мою фамилию и номер квартиры.

— А деньги? — спросил я. — Сколько нужно и когда?

— А об этом ты не думай. Нечего детям о деньгах думать, рано. Деньги я сам буду собирать с родителей. Сам буду ходить по квартирам. Ну, пока. Учись музыке как следует.

И он ушел.

Я подумал, что очень странно я с ним говорил, много. Обычно я стесняюсь. А здесь вдруг много наговорил и бойко. На меня это непохоже. Наверное, я сначала смутился, потом обозлился на него, а после уж все само пошло-покатилось.

Пришла мама, и я рассказал ей об этом дядьке и струнном оркестре. Мне показалось, она даже обрадовалась.

— Ну что ж, дорогой, — сказала мама. — Конечно, иди. Надень новый костюм. Хорошо?

— Костюм не надо, не буду, — сказал я. — Это ведь занятия, а не праздник или гости. И вообще я не знаю, идти или нет.

— Конечно иди. Ведь ты обещал. И потом, музыка — это же замечательно. Я давно об этом думала. Интересно, сколько это будет стоить?

— Вот видишь, — сказал я. — Сама ведь говоришь про деньги. И я думаю. Может, не надо, может, это дорого?

— Нет-нет, что ты!!! — Она даже руками на меня замахала. — Какие деньги?! Ерунда!!! Наверняка не дорого. Да и не в этом дело. Ты ведь обещал. Если каждый пообещает, а потом откажется, все другие дети, которые хотят, останутся без музыки. Обязательно иди.

Я и пошел, около семи вечера. Костюм я, само собой, надевать не стал, ни к чему мне это. Глупости, отправился как есть и по дороге все думал, что идти-то, конечно, надо, раз обещал, но, по правде говоря, опять меня потянуло куда-то не туда, вбок; музыку, может, я и люблю, даже наверняка люблю, но мало ли кто что любит, — в струнном оркестре мне делать нечего.

Красный уголок я отыскал сразу и, когда вошел туда, увидел, что народу в красном уголке немного — человек десять: около двери сидел какой-то длинный незнакомый парнишка, на стульях в нескольких местах — разная мелюзга, малолетки, человека по два, по три, а в самом конце комнаты, у стола с красной скатертью, — почему-то наш Жора Питомников... Я пошел к нему, думая, что́ он-то что здесь делает, ведь он, кажется, не из нашего дома.

— Здоро́во! — сказал я. — А ты чего?

— Да ну к лешему! — сказал Жорка. — Вечно я попадаю в глупые истории. У вас тут в доме один мой знакомый живет, Генка Генералов, я забежал к нему днем забрать мой детектив обратно, я ему почитать давал, а тут как раз какой-то мужик приперся в ватнике и в шляпе...

— Во-во! — сказал я и засмеялся.

— И ты тоже?!

— Ну да, — говорю.

— Ну потрясающе! Да ты-то ладно, ты хоть в этом доме живешь. А я здесь при чем? Полчаса он нас обрабатывал и обработал-таки. Я заикнулся, что я из другого дома, так он даже внимания на это не обратил. Но самый-то смех не в этом. Я вообще-то пришел, как балда, из-за Генки Генералова, а он не пришел и не придет, по-моему, он просто так согласился, чтобы побыстрее того спровадить. Ну, я попал! Главное, что барабана-то нет, ты посмотри, я больше из-за барабана согласился, потому что хочу в следующем году в джазе играть.

В красный уголок вошли еще две какие-то малявки: мальчик и девочка. Наверное, брат и сестра, потому что они держались за руки.

Я посмотрел на инструменты, они стояли вдоль стены, за столом с красной скатертью. Гитары, балалайки, мандолины, какая-то огромная балалайка, одна скрипка и снова балалайка и гитары.

— Может, отвалим, а, Гром? — спросил Жорка, и тут же в красный уголок вошел старичок в коричневом пиджаке, в галошах и шарфе на шее, шарф он заправил под пиджак. Я не сразу сообразил, кто он такой, он как-то тихо, бочком прошел вдоль стенки через комнату и сел на стул в углу, а не за стол. Он сидел, смотрел на нас, кашлял и ничего не говорил. Помаленьку те, кто разговаривали или шушукались, замолчали, и стало тихо. Тогда он встал, подошел к столу и сказал:

— Здравствуйте, милые дети. Меня зовут Никодим Давыдович, и я буду учить вас музыке. Возьмите, пожалуйста, инструменты, и мы, не теряя времени, начнем заниматься.

Но никто не шевельнулся и не встал.

Жора Питомников сказал:

— А где же барабан? Я, знаете ли, хотел на барабане, потому что на будущий год собираюсь играть в джазе.

— Что ж, очень грустно, — сказал Никодим Давыдович и развел руками. — Но барабана нет. Я спрошу в родительском комитете, может быть, они возьмут напрокат и барабан.

— А то, — сказал Жорка, — мне не очень-то и нравится. И вообще я из другого дома, просто меня уговорили, и барабана к тому же нет.

— Что же мне тебе сказать? — Никодим Давыдович помолчал. — Ну если тебе здесь неинтересно и тебя к тому же уговорили, ты можешь идти. Я не буду сердиться.

Я краем глаза поглядел на Жорку и увидел, что он вдруг покраснел.

— Да нет, — сказал он. — Я останусь. Вы не думайте... не сердитесь. Просто я хотел на барабане, я настроился...

— Я не сержусь, что ты, — сказал Никодим Давыдович. — Оставайся, конечно. Ну, дети, берите инструменты.

Малыши встали и тихо тронулись к стенке, где стояли инструменты. Длинный парнишка, который сидел у самого выхода, вдруг ка-ак вскочит — и в дверь, только его и видели, наверное, передумал учиться музыке, но Никодим Давыдович ничего не видел, он стоял спиной к выходу. Мы с Жоркой сидели и ждали, как дураки, когда малышня выберет себе инструменты. Они — эта мелюзга — когда дорвались до инструментов, вдруг стали визжать, ссориться и вырывать друг у друга эти балалайки, гитары и мандолины, Никодим Давыдович еле их успокоил, сам роздал им инструменты и велел сесть на место, сказав, что на первый раз даже не очень-то и важно, какой у кого инструмент. После и мы с Жоркой пошли за своими. Я подумал и взял единственную скрипку со смычком, он — гитару, и мы подсели к остальным, а Никодим Давыдович сказал:

— Ну, прекрасно, дети. Я даже и не знаю, будем ли мы сегодня играть. Вы не расстраивайтесь, все будет, но сегодня я хочу рассказать вам о том, что такое музыка и какие на свете были композиторы, сочинявшие эту музыку. Может быть, мы успеем, и я расскажу тогда про ноты, про нотные линейки, где какая нота пишется и как она называется. Вы слушайте и держите свои инструменты, привыкайте к ним.

Странно, но пока он потом рассказывал, никто не шевельнулся и не дергал инструменты за струны: я был уверен, что малышня наверняка будет дергать струны. Нет, не дергали.

Честно говоря, я не слушал, что рассказывал Никодим Давыдович, наверное, интересное что-нибудь, если все сидели тихо: я вспомнил вдруг Тому, после почему-то Дымшица, грустного такого, когда он читал мне свои стихи, потом завод и его на заводе, как он заводился и хохотал и кричал, когда рассказывал про карусельный станок, а после — один момент, о котором я совершенно позабыл и рассказать об этом позабыл тоже. Именно момент, а не случай, просто это было жутко приятно: вдруг, когда мы были на заводе, уже в дальнем конце цеха, где собирают турбины, откуда-то появился симпатичный такой парень с гитарой на плече; он прошел мимо нас, засунув свободную руку в карман куртки, поболтал с кем-то и тронулся дальше, вдоль главной улицы цеха; он так и прошел весь цех впереди нас (мы тоже шли на выход) и исчез в дверях; по пути он снова с кем-то здоровался, махал кому-то рукой, и никто его не останавливал, хотя, наверное, с гитарой ходить по цеху не положено.

Кто-то из малышей все же не удержался и дернул за струну, потом второй. Никодим Давыдович сказал:

— Ну, дети, я вижу, вы устали. Тогда про ноты я расскажу вам в другой раз, а сейчас давайте поиграем, кто как умеет. Вы не расстраивайтесь: ясно, что у вас на первых порах ничего не выйдет, но это не страшно, нет, рассмотрите каждый свой инструмент, попытайтесь понять, как он устроен, обращайтесь с ним бережно, это ваш друг. Не стесняйтесь, только не дергайте струны слишком сильно, им это вредно.

Вся малышня принялась щипать свои инструменты, Жорка Питомников скорчил жуткую рожу, мол, непонятно, как играть, я растерялся от всей этой ерунды, и мы с ним долго ничего не делали, а просто сидели и смотрели в потолок. Чушь какая-то! Вот ведь номер. Тут же я обозлился, прижал скрипку к плечу, положил на нее подбородок (так и надо — я видел) и стал водить смычком по струнам: туда — обратно, туда — обратно. Потом стал прижимать струну пальцем в разных местах, после другую струну — получились разные кошмарные звуки.

Никодим Давыдович ходил по комнате среди ребят и каждому почти говорил: