Сергей Вольф – Кто там ходит так тихо в траве (страница 24)

— Та-ак. Молодец. Молодчина! Любое такое расстояние на грифе, от железочки до железочки, называется лад. Запомни. А это и есть как раз гриф. На нем располагаются струны.

На меня он взглядывал только изредка и ничего не говорил. Потом стал глядеть чаще и даже останавливаться около меня, но по-прежнему молчал. Я взглянул на него и увидел, что он как-то странно на меня смотрит. Смотрит и молчит. Я отвел глаза и изо всех сил задвигал смычком по скрипке. Один раз он положил руку мне на плечо, ужасно сделалось мне неловко, я съежился и перестал играть, и тут он сказал:

— Дети, я думаю, на сегодня достаточно, хватит. Ставьте свои инструменты к стенке и идите домой, а если вам понравилось, приходите снова через три дня, в семь часов, мы будем заниматься два раза в неделю.

Потом он поглядел на Жорку Питомникова и добавил:

— Если вы с ним друзья (и он указал на меня), подожди его, пожалуйста, в парадной или на улице, — мне нужно поговорить с ним наедине. С глазу на глаз. Тебе не трудно, я надеюсь?

Я поглядел на Жорку, сделал так губами и плечами пожал, мол, понятия не имею, в чем тут дело, а малышня уже, вопя, убегала из комнаты, и Жорка тоже пошел, сказав, что дождется меня на улице.

Когда комната опустела и остались только мы вдвоем, Никодим Давыдович и я, он велел мне сесть и долго молча ходил по комнате вокруг меня.

— Не знаю, как и начать, — сказал он, вдруг посмотрев мне прямо в глаза. Я сидел.

Он еще немного походил по комнате, потом быстро подошел ко мне, положил мне руку на плечо, опять поглядел прямо в глаза, после отпустил меня, отвернулся и сказал:

— Я боюсь, что ты мне не поверишь. — Он так и стоял спиной ко мне, так и говорил, на меня не глядя. — Я, между прочим, и сам не все понимаю, как это сразу может так быть, но... — Он замолчал ненадолго и, так и не повернувшись ко мне, закончил: — Поверь мне, поверь мне, пожалуйста, на́ слово, хотя, если ты и поверишь, ты не придашь этому никакого значения, но... у тебя, братец, замечательный звук, — и повторил каким-то особым голосом: — да-а, замечательный звук!

Тут же он быстро повернулся ко мне и заговорил почти скороговоркой:

— Тебе не понять, никак не понять, что это значит. Я не могу сообразить только, хорошо или плохо, плохо или хорошо, что ты этого не понимаешь. Может, это и к лучшему? А может, ты и понимаешь? Не знаю. Прекрасный звук! Да знаешь ли ты, братец, что это такое? Это... это... дар, особый дар. Прекрасному звуку нельзя научиться, хорошему — да, можно, но прекрасному — никогда, его надо иметь. И ты его имеешь. Любой настоящий музыкант отдал бы полжизни, чтобы иметь такой звук, как у тебя. Я нич-чего не понимаю! Ты ведь впервые в жизни держал в руках инструмент, ведь так?

— Да, — сказал я. — Впервые.

— Иди, — сказал он. — Я верю. Ай, да если даже ты говоришь неправду, если даже и не впервые, какое это имеет значение! Иди и обязательно — обязательно! — приходи в среду. Запомни, я жду тебя. Иди.

Я встал, попрощался с ним и вышел.

— Ну что? — спросил Жорка. — Чего он от тебя хотел?

— Знаешь, — сказал я. — Он говорит, что у меня... знаешь что? — замечательный звук!

Мы переглянулись и оба захохотали.

— Вот что, — сказал Жорка. — Заскочим ко мне. Чайку попьем, а главное, я покажу тебе пару кроликов, очень хороших, я вчера приобрел.

Я вдруг подумал, что он ничего себе парень, довольно общительный, но не приставала, нормальный, симпатичный парень, и я согласился.

Мы пили чай и болтали о всякой чепухе, не помню уже, о чем. А на стол он поставил клетку с этими кроликами, вроде бы какими-то ангорскими.

Он не врал — кролики оказались мировые.

До сих пор ума не приложу, как это вышло и кому пришла в голову эта сумасшедшая идея — пригласить меня в состав редколлегии стенной школьной газеты, но факт остается фактом: меня пригласили.

На перемене в класс пришла Евгения Максимовна (я как раз дежурил с Кудей), Кудю она послала с каким-то поручением в учительскую, а мне с ходу изложила это гениальное предложение членов редколлегии.

— Пойми, — говорила Евгения Максимовна, а я стоял и качал головой из стороны в сторону: не хочу, не хочу, — ведь это очень почетно — их предложение. И для нашего класса это почетно. Посуди сам: в редколлегии школьной стенной газеты все, понимаешь, все ребята из старших классов, восьмых, девятых, десятых. Есть еще одна девочка из седьмого — тоже случай исключительный («Особо талантливая девочка», — подумал я), а из шестых классов — ты один, случай редчайший.

— Зачем я им? — сказал я. — И почему именно меня? Почему не Сашулю, например, у него по русскому сплошные пятерки, а у меня и тройки проскакивают, вы же знаете.

— Да пойми же ты, — сказала Евгения Максимовна, — что все решила твоя заметка. Я, конечно, ее читала, и она мне очень и очень понравилась, но они просто пришли в восторг, и я их понимаю, у тебя верный глаз и очень хороший стиль, ты пишешь свободно и просто.

— А мои тройки по русскому? — сказал я. — Они же не с потолка берутся! А?

— Погоди-погоди, — сказала она. — Зачем ты торопишься? Может, с грамотой у тебя действительно не все в порядке, но к стилю это не имеет отношения, ты пишешь легко и свободно, а неграмотности старшеклассники тебе исправят, пока ты сам не научишься. Главное, им невероятно понравилось, как ты пишешь, и они очень просили меня поговорить с тобой, а меня, как ты сам понимаешь, и уговаривать не надо, — для нашего класса это просто честь.

— И что я там буду делать? — спросил я.

— А вот это я не знаю, это они тебе сами объяснят. Что-нибудь стоящее, поверь мне, ведь они сами пришли от тебя в восторг, никто им не подсказывал. Зайди сегодня после пятого урока в десятый «А», там будет собрание редколлегии. Хорошо? Смотри не подведи меня и наш класс. Жаль, что мне приходится тебя уговаривать, я этого не люблю, не люблю заставлять, понимаешь? Другой бы на твоем месте сразу бы согласился.

— Знаете, — сказал я. — По-моему, им просто охота спихнуть мне свою работу.

— Не говори глупостей, — сказала она. — Зайди на редколлегию, и сам убедишься.

«Струнный оркестр, газета, — думал я весь день, — что это еще такое? Главное, если бы я еще сам хотел, а то — на тебе!»

Но пришлось пойти. Раз обещал — значит обещал. Вечно так: сам не хочешь, пообещаешь и идешь.

Когда прозвенел звонок на шестой урок, я сразу же пошел в этот десятый «А», — терпеть не могу тянуть резину, если уж что-то решил...

В классе, за партами, в разных местах сидело человек пять мальчишек и девчонок — старшеклассники. Они болтали, фасонили, по-моему, и не обратили на меня никакого внимания, когда я вошел. Я постоял немного и сел, жутко ненавидя себя за то, что вечно я соглашаюсь, когда меня уговаривают. На столе — я увидел — лежала, свешиваясь краями, огромная стенная газета, еще пустая, без заметок, но уже с заголовком: «Мир и мы».

В класс вошли еще две девчонки, ужасно модные, их-то те, которые сидели, сразу заметили (хотя, по-своему, я был даже рад, что на меня никто не обращает внимания) и завопили:

— Ну где же вы?! Пора, пора. А мы ждем! Так нельзя!

Тра-ля-ля, тю-тю-тю, ах-ах!!!

Тут же встал худющий-худющий такой старшеклассник и сказал:

— Друзья, начнем!

И только после этого посмотрел на меня.

— Извиняюсь! — сказал он, глядя на меня, и все тогда — я заметил краем глаза — посмотрели на меня тоже. — Что ты хотел?

— Ничего особенного, — сказал я громко. Мне вдруг захотелось встать почему-то, но я не встал. — Мне сюда велели... ну, предложили зайти. Евгения Максимовна предложила.

— Как твоя фамилия?

— Громов, — сказал я.

— О-о-о! Громов! — сказал он, и я подумал, что он с самого начала догадался, гусь, что я и есть Громов, только ломал комедию. — Друзья, это Громов!

Я опустил глаза и стал краснеть. Все, наверное, смотрели в этот момент на меня, рассматривали.

— Вот что, Громов, — стал он говорить дальше, но я не поднял головы. — Мы решили здесь все, не пригласить ли тебя работать к нам в редколлегию, мы сейчас проведем первую часть нашего заседания, которая в плане так и записана: «Прием Громова». Так ты не против?

— Не против, — сказал я глупым голосом.

— Отлично! Кто читал заметку Дмитрия Громова «Туманный цех»? Прошу поднять руки.

Краем глаза я видел, как все подняли руки.

— Кто за то, чтобы Дмитрий Громов стал членом редколлегии нашей газеты?

Руки опять подняли все.

— Поздравляю! — сказал он. — Здесь еще нет двоих: у одной девочки шестой урок, а Зайченков болен, но ты все равно принят большинством голосов. Мы с удовольствием прочли твою заметку «Туманный цех». Она нам очень приглянулась. («Приглянулась!», — смех!) Очень точное, хотя и не броское название. Обычно пишут: «Экскурсия на завод» или: «На заводе», а у тебя очень оригинально и хорошо. И вся заметка такая, написана просто и свободно, а главное, ты наблюдателен, — газетчик и не может быть иным. Теперь коротко познакомлю тебя со структурой нашей газеты «Мир и мы». Она выходит раз в месяц. В ней пять разделов: передовица, старшие классы, средние и младшие, — теперь вас будет двое в этом разделе, ты и еще одна девочка, ее-то как раз сейчас и нет, — четвертый раздел — спорт, политика, культура, экономика, искусство, пятый — юмор. Главное в нашей работе — оперативность, то есть быстрота. Каждый из нас, правда, имеет отношение к своему отделу, но все равно обязан по решению редколлегии выполнять любое задание: поехать на объект, в другую школу, скажем, или на завод, или на соревнования, или просто перепечатывать заметки на машинке и приклеивать их на лист. («Во-во, — подумал я, — подкоп под меня»). Всего нас в газете десять человек вместе с тобой, из них — трое художников. «Ху из ху», как говорят англичане, то есть «кто есть кто» в нашей газете, я рассказывать не буду, со временем ты сам со всеми познакомишься. (Пока он держал эту речь, никто даже и не шептался, все молчали.) За каждый номер нашей газеты, каждый раз отвечают два человека: кто-нибудь из редколлегии и кто-нибудь из учителей. Но учителя нас не давят, нет, это, так сказать, равное содружество («Ну, пижон», — думал я.) Вот вроде бы и все. Да, встречаемся мы по средам, каждую неделю. Что бы я хотел сказать в конце? Во-первых, ты должен, с одной стороны, понять, что из шестых классов ты у нас один, это, пожалуй, первый случай в нашей практике, потому что у тебя есть задатки талантливого человека, с другой — ты не должен зазнаваться. И, во-вторых, не делай ложных выводов из того, как быстро мы тебя приняли, просто мы люди темповые и демократичные: прочли, понравилось, решили, проголосовали — и все. Понял? А сам я буду главный редактор, Михаил Тарханов.