Сергей Вольф – Кто там ходит так тихо в траве (страница 13)

Все это пронеслось у меня в голове за какую-то тысячную долю секунды или миллионную, не знаю. В классе было тихо, все еще сидели, потому что все произошло очень быстро, и только я стоял, и Бома стоял у самой стенки, в конце прохода, у своей парты... Такие подлецы, как он, всегда почему-то садятся на последнюю парту, я заметил.

Я медленно пошел к нему в полной тишине, еще не зная, что именно я скажу ему, но я уже шел, потому что теперь, после того как он это сказал, ничего уже поделать было нельзя. Может быть, он изменился в лице? Или побледнел? Ведь он не ожидал ничего подобного. Хотя вряд ли. Скорее всего, он удивился. Но я не смотрел на него и ничего не видел, я шел, опустив голову, и какие-то мелкие, колючие жучки, какие-то молекулки волнами пробегали у меня по спине и затылку.

Я остановился и тут же понял, что ничего не скажу ему, а просто... и вдруг неожиданно для себя сказал:

— Бедный Макаров. Ноль.

Кажется (я вспомнил это потом), он хихикнул басом. Я попал ему кулаком в живот, точно в живот, сзади него была стенка, лететь ему было некуда, или дело было в другом, не знаю, драться я не умею, но он сполз вниз по стенке прямо на пол, все в классе (я вспомнил это уже после) ахнули и сразу же еще раз, я думаю потому, что дверь в класс скрипнула, отворилась (это я расслышал), и вошла Евгения Максимовна. Бома как раз поднимался с пола.

Я повернулся (тогда-то я и увидел, что это вошла Евгения Максимовна) и, глядя на нее, прошел к своей парте. Я видел, как ее глаза стали темнеть, все темнее и темнее и превратились в черные.

Она села, а я остался стоять, глядя в пол.

— Идите все домой, — сказала она. — До свиданья.

Я стоял и слушал, как все уходят из класса, — легкий топот ног и шепот, после топот ног по коридору, все тише и тише, а я все стоял и глядел в пол.

Наконец топот смолк.

— Ты ударил Макарова? — спросила Евгения Максимовна.

— Да, — сказал я и посмотрел на нее. Глаза ее так и были черными.

— Сходи, пожалуйста, к директору, Громов, расскажи ему все. Потом вернешься.

— Дневник дать? — спросил я.

— Не надо, — сказала она.

Пока я шел от парты к двери, открывал ее, шел по коридору к кабинету директора, стучался в его дверь, слышал «да», входил в его пустой кабинет, где никого, кроме него, не было, я все думал почему-то: как же это тогда моя бумажная птичка сумела улететь в небо, и не кругами, а прямо в небо, как же это?

— Здравствуй, — сказал директор.

— Здравствуйте, — сказал я.

— А я тебя узнал, — сказал он.

— Извините меня, пожалуйста, за тот случай, когда я налетел на вас, — сказал я.

— Извиняю, — сказал он. — И это все?

— Нет, — сказал я и поглядел на его стол. Там, под стеклом, вверх ногами по мне лежала большая фотография с моментом какого-то футбольного матча. — Нет, это не все. Я пришел сказать, что я... Я ударил Бому из нашего класса.

— Непонятно, — сказал он. — Кого?

— Боба Макарова, — сказал я.

— Боба?!

— Борю... Бориса Макарова, — сказал я.

— Теперь понятно, — сказал директор. Я думаю, ему было лет сорок или даже чуть меньше, хотя он и был седоватый.

— Ты считаешь, что школа — это место для драки? — спросил он.

— Он меня оскорбил, — сказал я вдруг сипло, и во рту у меня стало почему-то сладко, как от таблетки глюкозы, только очень остро-сладко. — И потом, это была не драка, — добавил я сипло. — Я ударил его всего один раз. — Голос мой вдруг стал опять нормальным.

— Ты считаешь, — сказал он, — что школа — это как раз то самое место, где можно ударить всего один раз?

— Нет, — сказал я, — не считаю. Наверное, надо было на улице, он оскорбил меня.

— Ты считаешь, что улица как раз то самое место, где можно ударить всего один раз? — спросил он.

Я задумался (хотя думать здесь было вроде бы не о чем) и, глядя на вратаря на его фотографии, почему-то снова сипло сказал:

— Нет, я так не считаю.

— Ты, кажется, приехал к нам из Сибири? — спросил он.

— Да, — сказал я.

— И дрался там?

— Ни разу, — сказал я. — Я не умею.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Иди домой и постарайся вести себя достойно.

Я вдруг как-то весь обмяк и сказал:

— Я постараюсь. Вести себя достойно. Можно мне посмотреть вашу фотографию?

— Конечно, — сказал он.

Я обошел стол и стал ее разглядывать.

— Яшин? — спросил я.

— Да, — сказал он. — В матче с англичанами. Нравится?

— Очень, — сказал я. — Я никогда его не видел, живого.

— Посмотри завтра по телевизору, возможно, он будет выступать за сборную.

— У нас еще нет телевизора, — сказал я.

— Пойди к друзьям.

— Хорошо.

— А теперь иди, до свиданья, — сказал он. — Мне надо работать.

— До свиданья, — сказал я и вышел.

Когда я вошел в класс, Евгения Максимовна сидела за партой с моим портфелем в руках и сразу же встала.

— Пошли, — сказала она.

Мы молча прошли по коридору, спустились по лестнице и вышли на улицу.

— Тебе налево? — спросила она.

— Да, — соврал я.

— Ну, идем вместе, — сказала она.

— Понимаете, — сказал я вдруг. — Он меня оскорбил.

— Запомни, — сказала она, — что у человека есть глаза и слова, чтобы ответить. И глазами тоже можно ответить. Руки — последнее дело. Или — только в крайнем случае. Тебе понятно?

— Не совсем, — сказал я.

— Тогда просто постарайся запомнить то, что я сказала.

— Хорошо.

И вдруг какая-то сумасшедшая машина помчалась прямо на нас, когда мы переходили улицу. Я сильно, плечом, толкнул Евгению Максимовну, она куда-то отлетела, я успел прыгнуть в сторону, машина, страшно гудя, проскочила мимо, я обернулся и увидел, что Евгения Максимовна стоит совсем бледная и смеется. А меня вдруг заколотило.

— Простите, — сказал я. — Евгения Максимовна!