Сергей Вольф – Кто там ходит так тихо в траве (страница 15)

— Не помню. Я не смотрела уже. А это ты пустил? Эту птичку?

— Разве Зика не говорила?

— Нет.

Но я видел, что она врет.

— Как поживает этот твой Саша в белом свитере? — спросила она.

— Он не мой Саша, — сказал я.

Но я не обиделся. Ни на «твой», ни на то даже, что она о нем вообще спрашивает. Может быть, потому, что я уже давно, — и тогда в школе, когда я налетел на директора, и потом, когда ей зачем-то понадобилось лапать летящую птичку, и у меня на дне рождения, — может быть, из-за всего этого я уже понял, что она за человек, эта бабочка, а может быть, из-за того, что я все-таки здорово ослаб, — но я не обиделся.

Пришла Зика. Они с Томой поели и ушли к Томе делать уроки.

Мама тоже ушла — покупать какую-то чуть ли не итальянскую куру, и я остался один.

Я вспомнил, как Тома спросила про Сашу в белом свитере, и меня что-то кольнуло, но это быстро прошло.

С моим выздоровлением очень складно получилось: во-первых, справку о том, что я здоров и вполне могу посещать школу, мне выдали в субботу, — значит, впереди было воскресенье, выходной; во-вторых, день этот, воскресенье, оказался солнечным, честно, я даже не ожидал — ни тучки, ни облачка, дождь и представить себе было трудно и, главное, очень тепло, как летом, а в-третьих, папа откопал где-то в центре города пельменную, и мы все туда отправились поесть настоящих пельменей. Конечно, мы в Сибири привыкли к пельменям и, как приехали в Ленинград, сразу же на них набросились, чуть ли не каждый день на обед — пельмени, а потом папа как-то сказал, что, если вдуматься, — эти покупные пельмени не те, их нужно готовить, как это было в Сибири, самим или, в крайнем случае, есть их там, где их делают, на месте, в специальной пельменной.

В общем, получилась такая легкая пельменная война.

Зика сказала, что пельмени, которые покупает мама, точно неважные, но ей все равно больше хочется в зоосад.

Мама обиделась и сказала, что пельмени, которые она покупает, верно, не ахти какие, но что же она может поделать, она еще не втянулась в новую жизнь и не начала готовить свои, домашние.

Мне было жалко маму, и я сказал, что нечего ей сегодня, в воскресенье, возиться с обедом, а вполне можно поесть где угодно.

А папа сказал, вот-вот, именно, конечно же; он прав, и надо поехать в его пельменную, в ту, которую он нашел, потому что там пельмени готовят на месте, может быть, и хуже, чем это делала мама в Сибири, даже наверняка хуже, но все же лучше, чем покупные.

Короче говоря, разговоров было много, и все мы в конце концов поехали в эту папину пельменную.

Пельмени оказались ничего, неплохие, и я так разошелся, что, когда все наелись, захотел еще, и, когда они сказали, что пойдут за покупками, я сказал, что никуда не пойду, я поем еще пельменей, а они пускай потом за мной заскочат.

— А ты не лопнешь? — спросил папа.

— Да нет, — сказал я, — не думаю.

И я остался один, хотя, конечно, дело было не только в пельменях: просто не хотелось мне болтаться по магазинам, а приятно было посидеть у окна, поглазеть на солнечную улицу, на толпу и вообще побыть одному.

Как только мои ушли, ко мне за столик сели два дядьки: один высокий и толстый, в шикарном костюме, а второй — обыкновенный какой-то, среднего роста, худой и задумчивый. Нам принесли пельмени, все стали есть, а после толстый, ну, этот, в шикарном костюме, сказал:

— Ну, Бурков! Ловко я тебя встретил, а? Ты прямо с поезда, из командировки, а я тут как тут!

Бледный Бурков кивнул и захихикал.

— Хочешь, я тебе одну историю расскажу? — спросил Костюм. — А, Бурков?

— Давай, — сказал Бурков и опять хихикнул.

— Только ты, может быть, ее знаешь, — сказал Костюм. — Тогда не надо.

— Откуда же я знаю, знаю я ее или нет, ведь ты даже не начал, — сказал Бурков.

— Верно, — сказал Костюм. — Это верно. Только, если ты знаешь, ты скажи. У нас в отделе в ЦКБ все ее знают. Очень смешная история.

— Я в командировке был, — сказал Бурков. — Целый месяц. Ты же сам знаешь.

— Знаю, — сказал Костюм. — Все верно. — Ну, слушай. Встречаются два пингвина.

— Ха-ха, — хохотнул Бурков и порозовел.

— Знаешь про пингвинов! — твердо сказал Костюм. — Знаешь и молчишь! Подло это. — А потом добавил уже мягко: — Ты, Бурков, если знаешь — скажи сразу. Не маленький ведь, самому, наверное, понятно, как это противно: рассказываешь человеку смешную историю, а он в конце говорит: «Ха, а я знал».

— Да не знаю я ее.

— Ну, слушай... Нет, по глазам вижу, что знаешь.

— Не знаю.

— Точно? Можно верить?

— Слушай, — говорит Бурков. — Ты или рассказывай, или не надо. Только не приставай ко мне.

— А вот теперь верю. Верю. Смотри, только не ври.

— Я не вру.

— В общем, встречаются два пин...

— Ну?

— Что «ну»?!

— Да я слушаю.

— Смотри у меня. В общем, они встречаются, два... пингвина...

— Хм, — сказал Бурков.

— Что «хм»?

— Да ничего.

— Ты смотри у меня. Если знаешь — прямо скажи.

— Да не знаю я. Ну тебя.

— А то глупо ведь. Рассказываешь, рассказываешь, а потом человек говорит...

— Да я слушаю тебя, — сказал Бурков.

— Ты правда не знаешь?

— Знаешь что? — сказал Бурков. — Ты или...

— Все, все! Все понял. Все верно. Верно. В общем, встречаются два пин... Что? Хм. Ну, два пингвина. Значит... они... встречаются... Подлец ты, Бурков, ах, какой подлец!

— Я сейчас уйду, — сказал Бурков.

— Нет, нет, ну что ты! — Костюм даже вскочил. — А как же история про пингвинов? Ты не уходи. Ты слушай. Ты где был? В командировке?

— В Перми.

— А там не рассказывали эту историю?

— Какую историю?

— Ну... про пингвинов?

— Нет, — сказал Бурков и съел пельменину.

На меня оба они не обращали никакого внимания, а я навострил уши и даже бросил есть свои пельмени.

— Ну, словом, — сказал Костюм, — встречаются два пингвина, — дальше он сказал очень быстро: — И у одного рука на перевязи, а у второго на шее висит бинокль.

Бурков захохотал.