Сергей Вольф – Кто там ходит так тихо в траве (страница 16)
— Ты чего смеешься?! — спросил Костюм.
— А что?
— Да ты понимаешь!..
— Что «понимаешь»?
— Я тебе не мальчик, Бурков. Смотри у меня, скажу начальнику твоего отдела, он тебе и...
— Что «начальнику»? Что «начальнику»? Ты ведь смешную историю рассказываешь?
— Ну, смешную.
— Вот я и смеюсь. Смешно ведь: у одного рука на перевязи, а у другого на груди бинокль. Ведь верно — смешно?
— Ха, ха. Черт побери. Конечно, смешно. Но ты молодец, Бурков. Унюхал, что история смешная. Ну, так вот, тот... пингвин... Что? А-а, ничего? Так вот, тот... пингвин, который с биноклем. ..
— Ха-ха...
— Да погоди ты. Он, значит, тому, у которого рука... на перевязи, и говорит: «У вас что, рука сломана?»
— Пф! — прыснул Бурков.
— Знаешь!!!
— Чо?!
— Историю.
— Нет.
— Точно?
— Точно.
— Ну, ладно, ладно... А тот, у которого рука на перевязи, тому, который с биноклем...
— Ну!
— Что «ну»? Знаешь?!
— Да нет, нет, рассказывай!
— Что рассказывать?
— Ну дальше, дальше, что он ему говорит, тому, который с биноклем.
— А-а! Молодец, Бурков. Нравится история?
— Очень! Так, что он ему говорит, этому, с биноклем?
— А он ему и говорит: «А вы что, плохо видите?» Ха-ха!
Бурков ка-ак захохочет.
А Костюм вдруг встал, одернул на себе пиджак и сказал:
— Вот что, Бурков! Я тебе не мальчик! Иди и тете своей рассказывай, что ты не знал эту историю, а мне не вкручивай. Понял?! А начальнику твоему я все скажу! Понял?! И жене твоей все скажу! Понял?!
И Костюм быстро вышел.
Этот Бурков посидел немного, опустив голову, после взял стакан с чаем и залпом выпил его, потом встал, положил в карман пельменину и только тогда ушел.
Тут же в широкое окно пельменной постучали, я повернул голову: за окном стояли папа и мама с какими-то коробками, свертками и пакетами, а Зика, прижавшись носом к стеклу, стучала по нему костяшкой согнутого пальца, и нос ее совсем расплющился о стекло, как у поросенка; я засмеялся и пошел к выходу, дожевывая свою пельменину. О том, что завтра в школу, я в тот момент и думать позабыл, да еще на улице погода так разошлась, такая теплынь вдруг наступила, что про школу даже странно было вспомнить: совсем лето.
— Громов! — сказала учительница по географии.
Я встал. Был понедельник, первый день в школе после болезни.
Я точно знал, что
Трудно в это утро было идти в школу. Вчера еще я об этом не думал, вернее, думал, знал, что будет трудно, но отмахивался, старался не думать, а вот сегодня утром я уже это чувствовал, чувствовал, что до того неохота идти, что прямо хоть беги куда попало. Но я пошел, само собой, только я медленно шел, чтобы прийти к самому началу первого урока; и все-таки я пришел рановато, минут за пять. И сразу же началось. Те, кто из нашего класса шел рядом со мной по улице, перед школой, или в вестибюле, или на лестнице тут же прицепились ко в мне: «Привет, Громов!», «Здорово, Гром!», «A-а, здравствуй!», «Как дела, Гром?», «Что, Громов, поправился? Молоток!», — а я только кивал, иногда отвечал: «Привет», «Привет», «Здравствуй», «Привет».
Я вошел в класс, когда уже все рассаживались, и даже не поглядел, есть Бома на своей последней парте, или его нет. Кудя сказал:
— Привет, Гром. На, хочешь ириску?
— Спасибо, — сказал я. — Неохота.
— Да ты бери, — сказал он. — У меня целый кулек, на весь день хватит.
Я взял, спрятал ее в парту, и тут зазвенел звонок.
— Знаешь что, Громов, — сказала учительница географии, а я стоял, глядя на карту. — Ты сегодня расскажешь нам про Сибирь. Правда, по программе нам еще до нее далеко, но я прямо не знаю, как с тобой быть, сначала ты опоздал на занятия, нет-нет, я понимаю, это не по твоей вине, потом болел, мне нельзя тебя спрашивать, но и не спрашивать тоже нельзя, ты у меня один без отметки, так что давай, расскажи нам про Сибирь.
— Я выучил то, что задавали, — сказал я. — Мне ведь приносили задания домой. Я знаю.
— Молодец, — сказала она. — Но все-таки ты болел. Мало ли что. Лучше уж про Сибирь. Иди.
Я вышел к доске, взял указку и стал к карте боком, глядя в окно.
— Ну, — сказала она.
— Сибирь большая, — сказал я. Противно, наверное, было слушать мой голос. — Я, конечно, мало что про нее знаю, я могу рассказать только про тот городок, где я жил.
— Сибирь огромная, — согласилась она. — У нас еще будет время изучить ее всю, но ты расскажи про свой городок. Это правильно.
В классе было очень тихо. Я слышал, как в этой тишине жует ириску Кудя. Я подошел к карте и долго (я так и не понял, внимательно, или невнимательно) искал свой городок.
— Вот он. Здесь, — сказал я и ткнул указкой в карту. — Вот тут.
Она подошла ко мне и посмотрела, куда я ткнул.
— Здесь ничего нет, — сказала она, но я хорошо помню, что в классе было так же тихо, никто не засмеялся.
— Конечно, нет, — сказал я. — И быть не может. Это очень маленький городок. Но он здесь, в радиусе двух сантиметров.
— А, понимаю, — сказала она. — Покажи, пожалуйста, ребятам этот радиус.
Она отошла в сторону, я тоже и поводил указкой несколько раз по карте.
— Когда-нибудь, — сказал я, — этот городок тоже будет на карте, потому что он растет.
— Разумеется, — сказала она.
— В этом маленьком городке, — продолжал я, — есть химический завод, один, и там развивается химическая промышленность.
У меня уши вяли от собственных слов.
— Кругом там тайга, а зимой морозы, но летом бывает очень жарко.
— Климат понятен, — сказала она. — Климат там континентальный.
— Он континентальный, — продолжал я. — И там еще у нас есть река, вернее, речка, называется она — Устинка. Там есть плотва, окунь и хариус, мы их ловим, есть еще таймень, крупная такая рыба.
— Расскажи, пожалуйста, про нее ребятам. Про эту рыбу.
— Ну, сам я ее не ловил, она очень крупная, но я ее видел.