Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 32)
— Есть. Возьмем среднюю и мелкую. Вот она, на полу. Рядом, правее, в ящике надфили, там же и напильник крупный. Только возьми серый напильник, а не черный.
— Почему.
— Так лучше. Потом объясню. Ты в ПТУ собираешься или в девятый?
— Не знаю. Не знаю еще. Эта шкурка? Еще не решил, время есть. Ага, вот он, серый напильник. Я в ПТУ очень даже не против, не знаю, как мои, как мама…
— А что мама? Резко против?
— Не знаю. Допустить можно.
И в этот момент совершенно внезапно, как фотовспышка, прыгнула мне в голову мысль: а ведь сегодня мне обещала позвонить Региша. Как я мог это забыть,
23
Но на следующий день Региша позвонила. Более того, она звонила и в обещанный день, но именно тогда, когда я был у дяди Алеши.
— Я обещала тебе сообщить телефон, и я звонила, — сказала она.
— Извини. Время мы не назвали, да? А мне надо было уйти строить катамаран. Я весь вечер строил катамаран.
— Запоминай телефон. Или запишешь? Это насчет лавсана.
— Запишу, — сказал я.
Я записал телефон. Потом была пауза — целая вечность.
— Вот, собственно, и все, — сказала она.
Тогда я выдавил из себя (молчать нельзя, а сказать, спросить, вдруг она скажет «нет», вот я и выдавил из себя):
— Поехали в яхт-клуб?
Наверное, я был в тот момент, как маленький росточек в пустыне, или там в полупустыне: еще немного пекла — и я погибну, хоть капля дождя (вам с сиропом или без?) — и я оживу.
— Попозже. Поедем.
Это был какой-то тропический ливень с сиропом — душа у меня засветилась, запрыгала, затрепетала, я даже не расслышал время, которое она мне назвала, услышал только, вернее, сообразил, что услышал, что она говорит о времени, и переспросил, во сколько мы встречаемся. Она сказала, повторила, «привет», добавила она и повесила трубку. «А где? — подумал я. — Где мы встречаемся? Что, просто у ее парадной, или она говорила, где именно, а я тоже прослушал?» Я решил, что если я выйду из дому минут за десять до встречи и буду ждать у ее парадной, то скорее всего не пропущу ее, и успокоился. Относительно, конечно. Относительно того успокоился, что не пропущу Регишу. А в остальном я напоминал деревце, листья которого трепетали на ветру, но на таком хорошем ветру, теплом, с холодными, правда, струйками.
А в школе в этот день происходило, вернее, произошло не пойми что.
— Милые мои, — сказала наша нежнейшая Алла Георгиевна на классном собрании, — скоро конец учебного года, а у нас по плану еще два культурных мероприятия. Записали мы их в план давно, а разработок никаких не сделали. Надо назначить дни и ответственных.
Все завопили, как на охоте дикари, и могло сложиться впечатление, что все безумно хотят быть ответственными, на самом деле, все было, я бы сказал, несколько наоборот.
— Тихо! Тише! Ну пожалуйста, — говорила Алла Георгиевна. На нее нельзя было смотреть без сострадания. Неужели она за столько лет не привыкла к тому, что по крайней мере в нашем классе все очень любят повопить. — Дети! («Дети» — это ее любимое слово.) Дети, миленькие мои, ну не шумите же!
И именно ей, с ее ангельским характером, мы всегда уступали, хотя замолчать в этом случае было бы элементарной вежливостью при любом другом педагоге. Наша Аллушка, благодарно улыбаясь, сказала:
— Вот. Умницы. Итак, надо провести два вечера в нашем классе, два культурных вечера. Первый: «Любимые места Пушкина в Петербурге». И второй: «Диско — танец, диско — упражнение, полезное для здоровья, основа аэробики».
— Один, — сказал Юлик Саркисян.
— Что «один», Юля? — спросила Алла Георгиевна.
— Надо сделать один нормальный вечер из двух частей.
Ну, шум начался, конечно.
— Тихо! Тише!
— Вечно, Юль, ты со своими странностями.
— Позвольте объясниться. — Это Юлик. — Никаких странностей. Все логично, что характерно. В конце концов нет-нет, а мероприятия срываются. Обидно будет, если одно из них сорвется. А так риск уменьшается вдвое.
— Юлик, кисонька, — это кто-то из наших умниц девочек из задних рядов, — риск вдвое меньше, но тогда полетят оба мероприятия сразу.
— Попался, Юля, — сказала Рита Шепель.
— И ничего он не попался, — сказал я. — Сейчас он вам влепит. — Я знал, что мигом Юлик продумал все ходы вперед.
— Эти мероприятия, а точнее, это одно, объединенное мероприятие никогда не сорвется. По крайней мере с точки зрения — сколько придет народу. На «диско» придут все. Все.
Опять начался гвалт, но уже чисто девчоночий гвалт, они шипели (некоторые), что Юлик недооценивает их любовь к поэзии и к Пушкину.
— Юлик, — сказала Алла Георгиевна. — Ты думаешь, наш класс мог бы сорвать такое чудесное мероприятие, как пушкинский вечер?
— Нет, — сказал Юлик. — Я так не думаю. Пришла бы, скажем, половина, и мы бы считали, что все о’кэй, народу полно и мероприятие состоялось. А надо, чтобы пришло побольше народу. Все или почти все.
— Противно! — пискнула наша Галка, самая хорошенькая и самая маленькая в классе, малюсенькая-малюсенькая. — Противно, Саркисян. Нечего с помощью танцев заманивать тех, кто не хочет приходить на вечер великого поэта, понял?
Опять вопли, опять крики, опять глаза нашей Аллы Георгиевны, глаза раненого оленя, и опять — тишина…
— А ничего худого, — улыбаясь, сказал Юлик, — в этом нет. На ерунду заманивать нехорошо, а на великого Пушкина очень даже хорошо. Все, кто придет, будет слушать с интересом, я уверен, из-за чего бы они ни пришли. Слушать и понимать.
Логика у Юлика была железная, это точно. Многие, конечно, ничего не поняли, из-за чего, собственно, сыр-бор. Какая в конце концов разница — совмещать два мероприятия или нет. Я-то понимал Юликин резон; он, честно говоря, даже если был не прав в выкладках, старался на общее полезное дело, только вряд ли многие это усекли.
В конце концов все это надоело, проголосовали, получилось — делать одно мероприятие из двух сразу.
— Егорчик, — зашептала мне сзади Ритуля Шепель. — Я в опасности.
— Что ты, матушка? Какая-такая опасность?
— Из-за диско ответственной вполне могут выбрать меня.
— И что же? Что же здесь плохого?
— Ах, господи. Но тогда же и Пушкин мне достанется.
— Не обязательно. Вечер один, а ответственных может быть двое.
— Ты думаешь? А с чего ты это взял?
— Допускаю. Это вполне можно допустить.
— Ну, вот видишь — допускаешь, а вовсе не уверен.
Одновременно в классе дебатировался именно этот вопрос.
— Егорчик, — шептала Рита, — если вдруг, не дай бог, ответственный будет один и выбор падет на меня…
— Да почему на тебя, матушка?! Что за самомнение?!
— Из-за диско, дурашка, из-за аэробной гимнастики, я же говорила.
— Ну.
— Возьми тогда все на себя, ладно? Сделай такую милость.
— Ну ты даешь! Вот это да! Есть же люди на свете!
— Егорчик, не просто так, за приличное вознаграждение…
— Не смеши меня, матушка! — зашипел я.
— Не шипи! Вознаграждение приличное. Вполне. У меня есть чудесная книжка об истории одиночного плавания через Атлантику.
Да-а, только я и видел эту книгу. Не знаю, не знаю, как некоторым людям это удается. Ритуле удалось. Она каким-то образом вызвала сгусток отрицательной энергии на себя и, ловко увернувшись, пустила заряд именно в мою сторону: ответственного решили делать одного, а именно — меня. Нет, я вовсе не против такого вечера и пришел бы с удовольствием, но почему именно на меня должна была выпасть ответственность организатора? Все наша милая Рита, уверен. Единственное, что успокаивало, что выручало, это и мое какое-то, вроде как у Юлика, умение считать, только простенькое, арифметическое, а вовсе не математическое: хорошая моя Ниночка из нашего дома обеспечит мне помощь с пушкинской темой, а диско я свалю на любимого Ванечку Пирожка. Лишь бы сам вечер не совпал с тем днем, когда дядя Алеша в очередной раз наметит работу над катамараном вместе со мной.