Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 30)

— Привет, — сказал Гусь. — Стив велел нам тебя найти.

— Вы искали, что ли? — спросил я.

— Нет. Случайно. Он просил узнать, будешь ты вносить деньги за лодку или нет? Деньги будут нужны вскорости.

— Странно, — сказала Региша. — Я же сказала Стиву, что Егор деньги внесет.

Я молчал. Я ничего толком не понимал. Гусь сказал:

— Ты, парень, напрягись. Деньги не великие, пятьдесят рублей. Стив вот что сообразил. Если, говорит, все внесут поровну, получается, что у лодки нет хозяина. Он предложил внести свои деньги, а с нас по пятьдесят, но хозяином лодки будет он. Понял?

— А зачем пятьдесят вносить, если лодка будет его? — спросил я. — Где логика?

— А в том и логика, что каждый из тех, кто внес по полтиннику, будет иметь право сам брать лодку, когда надо. Понял?

Региша сказала мне:

— Мы это обсудим. Позвони мне завтра.

— Хорошо. Но я не знаю…

— Понятно. — И она назвала номер своего телефона. Дважды. Я встал, собираясь уйти, хотя мне этого не хотелось, и тут она сказала:

— Они тебе машут.

Я обернулся и увидел, что Нинуля мне действительно машет, но они с Пирожком вовсе не сидят, а встали, идут, уходят… Я совершенно не вдумывался, как она мне машет, мол, иди, мы уходим, или — мы уходим, привет. Я как бы выбрал последнее, помахал им и снова тупо сел возле Региши, глядя, как они уходят. Что-то мне было в себе чуточку противно. Вроде бы я должен был вернуться к ним, да, конечно, должен был. «Ну и пусть, — глупо подумал я. — И пусть идут. Я же собирался вернуться, ведь так? Да, собирался. Нечего было им уходить». Все же было как-то неуютно. Еще я думал, что никто (а именно Региша) не предлагал мне остаться. Она же ясно сказала, чтобы я позвонил ей завтра, то есть, мол, привет, пока. Но тут же я себе в облегчение подумал, что, может, она так сказала, видя, что меня зовут, мне машут, что мне надо уйти. Я зло мотнул головой, чтобы не думать об этом, и спросил, ни на кого не глядя и обращаясь ко всем одновременно:

— Кто из вас лучше всех знает Артура? Ну, этого, на «Запорожце».

— А чего? — спросил Гусь. Вечно он лез первым.

— Ты, что ли, его знаешь лучше всех? — спросил я.

— Ну, я.

— Нет, я, — сказала Ираидочка.

Конечно, следующий вопрос следовало задавать вовсе не девчонке, но говорить с Гусем мне не хотелось.

И я спросил именно у Ираиды:

— Вроде бы он связан с лодочными делами. Не знаешь, может он достать лавсан?

— Чего-чего, Егорушка? — спросила Ираида. — Тряпки?

— Нет, парусный лавсан, для паруса, специальный.

— Пошли, засиделись, — сказал Гусь.

Вся компания двинулась вдоль Марсова поля в сторону Невы, Шли как-то вразброд, я ближе к Регише. Пересекли улицу Халтурина и вышли на набережную, потом в сторону Эрмитажа. По набережной пришлось идти более компактно: пятерым в ряд, конечно, не получалось, я притормозил, и Гусь с Коршем и Ираидой оказались впереди, я и Региша — сзади. Я схитрил и, добавляя по капелюшечке, замедлил шаги, так, чтобы Региша не заметила: в результате мы немного отстали от идущей впереди троицы.

— Не пойму никак, что происходит с этой лодкой, ну, с этим «Муравьем», — сказал я Регише.

— А что, собственно?

— У меня же нет денег, — сказал я. — И потом… и потом я собираюсь с одним человеком строить катамаран, поэтому я и спрашивал про лавсан для парусов. Зачем сразу две лодки?

— Разве тебе не интересна моторная тоже?

— Конечно, интересно. Как совместить — вот в чем дело. И опять-таки — деньги.

— Совместить легко, не так уж долго ты будешь пользоваться моторкой, но все же — опыт на воде. Разве нет?

Я кивнул, и в этот момент нас обогнали девушка и молодой парень, по виду иностранцы. Вскоре они поравнялись, обгоняя, с нашей троицей впереди. Я услышал, как Корш что-то сказал им, похоже по-английски. Они, эти иностранцы, несколько сбавили скорость и дальше двигались уже вместе с Гусем, Коршем и Ираидой. Минуту спустя все они остановились, продолжая о чем-то оживленно и весело болтать. Мы с Регишей поравнялись с ними, но она, не замедлив шаг ни на секунду, пошла дальше, я, конечно, тоже. Через некоторое время я обернулся: те еще стояли.

— Тебе нужно их подождать? — спросил я у Региши. Она медленно покачала головой из стороны в сторону, легко и быстро поправила упавшую прядку волос и сказала:

— Совершенно не обязательно. Я иду с ними, когда хочу этого сама. — И тут же без всякого перехода добавила: — Деньги частично есть у меня. Тебе останется добавить пятнадцать рублей. Это я про «Муравей».

Я ничего не понял, и мне стало неловко от того, что она сказала: практически, она предлагала мне куда большую часть своих денег, чтобы я мог пользоваться моторкой.

— Откуда? — спросил я как-то неуклюже. — Откуда у тебя деньги?

Мне показалось, она была недовольна моим вопросом.

— Это деньги, — сказала она как-то суховато, что ли. — Я заработала их на съемке, массовка на Ленфильме. Они так и лежат без дела.

— Но…

— Ерунда. Если ты будешь иметь право водить лодку, мы можем иногда кататься вместе.

Мне нечего было возразить, да и не хотелось вовсе, я просто задохнулся от этих ее слов. Ни тогда, ни потом долгое время я даже не подумал о том, что мне не получить водительские права, не тот, стало быть, еще возраст, к сожалению, щенячий. И я так задохнулся от восторга, что мы вдвоем можем оказаться на мчащемся катере (что катера со стационарным мотором не очень-то и мчатся — я просто не знал) и что я им буду управлять, этим катером, что вовсе не подумал, а откуда взять эти пятнадцать недостающих рублей, тех самых, которых нет и баста.

— Зачем они остановились? — спросил я. Региша, кажется, не поняла, о чем я. Я добавил: — Разве Корш умеет по-английски разговаривать?

— Умеет. Очень прилично. Он в английской школе.

— Зачем они остановились с теми?

— Какие-то дела, — сказала Региша. — Меня это не касается. — И криво усмехнулась. — Да это и не мое дело. Мне все равно. Каждый волен поступать, как ему хочется.

Мы перешли Дворцовый мост поперек, и я уже не обернулся назад и не поглядел, где Ираида, Гусь и Корш, — это уж тем более было не мое дело. Я просто надеялся, что они отстали и мы будем с Регишей вдвоем; мы шли по Неве дальше, к Медному всаднику. Я еще раз подумал, какой особый все-таки Региша человек, странные какие-то волны шли от нее ко мне; если я правильно воспринимал волны, идущие ко мне от других людей, то с такими, как у нее, я точно не сталкивался. Конечно, я знал ее совсем мало, я относился к ней очень как-то неспокойно, и все же (я это хорошо чувствовал, четко) будь она другой, более привычной, более обычной, что ли, я, даже робея рядом с ней, мог бы болтать с ней гораздо свободнее. Почему бы в конце концов, если мне это было неясно самому, не спросить у нее, дружит ли она все-таки с компанией брата или нет, и еще — была ли она в том мертвом доме с ними, или сама, одна? Но я не мог ее об этом спросить, не мог и все тут. И внезапно, добавляя еще больше неясности, она произнесла две фразы, с паузой между ними, совершенно разные, отчего меня бросило (буквально) в холод, потом в жар, а после все это перемешалось, перепуталось. Вдруг она сказала (мы как раз были возле спуска к воде, почти напротив памятника Петру):

— Дальше я пойду одна.

Я обмер. Она повернулась ко мне спиной, сделала два шага от меня, потом снова повернулась ко мне лицом и добавила:

— Мне было хорошо с тобой.

Тут же она снова отвернулась и медленно пошла на ту сторону, к саду, вошла в него и скоро, удаляясь, исчезла.

22

Это было очень здорово, ну просто очень, что на другой вечер должна была состояться наша первая встреча с дядей Алешей: мы начинали строить катамаран. (Теперь-то мне смешно вспоминать это «мы»: я старался, как мог, помогал, суетился, кое-что у меня действительно получалось, но конечно же, все делал он, хотя и хвалил меня.)

Да, начало постройки катамарана было кстати: изо всех сил мне хотелось разобраться в том, что же вчера произошло с Регишей (конечно, у меня с Регишей, нет, нет, не так, просто — как она ко мне относится). Мне хотелось разобраться в том, как же это все вместе возможно, как? Ей хорошо со мной (страшно подумать — хорошо), и при этом она уходит. Уходит, а я один. Остаюсь один возле Медного всадника.

Я напрочь не мог этого понять. Это мучило меня, наверное, потому я прямо вцепился в постройку нашего катамарана. Нет, это совершенно замечательно что-то уметь делать своими руками. Для мамы Риты, папани и Митяя я по-прежнему был на уроках рисования, но на этот раз мне и врать-то было полегче — я же действительно что-то делал. Разве что — так уж получилось — встречаться мы могли с дядей Алешей не часто: у него было полно работы. Иногда я, правда, уходя от него и зная, на чем мы остановились в прошлый раз, с удивлением замечал, что он что-то делал и один, без меня. И сразу же он начинал объяснять мне, что он сделал, когда и почему. Иногда он начинал эти объяснения сразу же, как открывал мне дверь, торопясь и захлебываясь. Иногда, объясняя, вдруг набрасывался сам на себя, спорил с собой, сердился на себя и говорил:

— Вздорная была идея, как это я в прошлый раз не сообразил?..

— Вам же тогда нравилось, да?

— Ну да. В этом весь фокус. Вообще-то я догадываюсь, от чего это идет. Я никак не могу найти эту золотую середину — между своей главной работой и этим вот, ну, не знаю, как сказать — парусом, скажем так. Побыстрее хочется его построить, а работы полно. Работаешь-работаешь, потом бросишь — и снова к катамарану, раньше, чем собирался: отсюда и ошибки. От восторга. От душевных восторгов. От предвосхищений.