Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 29)

— Ты тоже не ленись, — сказал Пирожок. — В три во дворе.

Ты что, вчера поздно пришел? — спросил меня Митяй по дороге в школу.

— Да, — сказал я. — А что, собственно?

— Ничего, — сказал он. — Ты у нас еще маленький, мама волнуется.

— Я ее звонком предупредил.

— И она позволила тебе задержаться?

— Да. А что?

— Да ничего. Странно и все.

— Слушай, Митяй, — сказал я. — Вот ты, скажем, занят своей наукой. Похвально? Вполне. Но это еще ничего не определяет. Нет дополнительных признаков взрослости. Ведь так? Я говорю: «Он увлечен наукой!» Кто он? Второклассник? Студент? Молодой ученый? Неяс-но.

— Хотелось бы знать, куда ты клонишь?

— Я клоню в ясность, — сказал я. — Кто такой я? Я человек, который частенько ходит за продуктами. В прачечную с бельем и за бельем хожу тоже я. Квартплата, свет, телефон, газ — тоже я. На днях — это между нами — я начинаю с одним человеком постройку парусного катамарана. — Я почувствовал, что пусть как-то весело, но меня разнесло, но никак было не остановиться. — У меня есть девушка, за которой я ухаживаю…

— Ты меня ошеломил! — сказал Митяй. — Какой катамаран? Что за девушка?

— Ах какая у нас дивная логика! — сказал я. — При чем здесь твои любые вопросы? Вопрос скорее всего задал именно я. После всего перечисленного можно ли сказать, что я человек взрослый?

— Нет.

— Правильно. Но что я взрослее тебя — это уже факт. Мама уезжает, и, если помнишь и если папаня тоже уедет, мама на предмет приготовления пищи рассчитывает только на меня. Ясно? Да, между прочим, если папаня не уедет, то все равно только на меня.

— Ну и?

— А то и «и», что нет ничего удивительного, что разок-другой я могу задержаться и прийти поздно. Кстати, я почти с тебя ростом, даже мама Рита это вчера отметила.

— Да, ты длинный… Погоди…

— Что такое?

— Погоди. Постой. — Он остановился.

— Что случилось? Забыл что-нибудь дома?

— Погоди… Если альфа бесконечно стремится к нулю в слабом гравитационном поле, то… то бэта… имеет возможность не двух, а трех вариативных значений, и тогда, тогда…

— Быстро говори, что тогда, мы опаздываем в нашу милую школу.

Но он не сдвинулся с места. Тут же он вдруг присел прямо на холодную ступеньку парадной и достал записную книжку.

— Иди, — сказал он. — Опоздаешь.

День в школе прошел блестяще. На удивление. Как я умудрился получить две пятерки — абсолютно неясно. Не четверки даже, а именно что пятерки. И вдруг меня осенила странная мысль: те редкие пятерки, которые я получал, я получал именно тогда (я вспомнил), когда у меня было хорошее настроение, точнее, очень хорошее настроение, какой-то, как говорят взрослые, душевный подъем. В этот день у меня как раз и был душевный подъем. Это что же получается? При равном знании материала я могу получить и пятерку и даже тройку, и все зависит не от того, как я подготовил урок, а только от этого душевного подъема? Да, чудеса. Здесь было о чем подумать. Особенно о чем порассуждать с мамой Ритой, хотя сто против одного, что она не захочет увидеть такой странной зависимости, она скажет — знания есть знания, и точка.

…Опять мелькнуло это напоминание, что бывшая наша чудесная компания распалась, а остались только Нинуля, Пирожок и я, каждый сам по себе. Когда я встретился с ними ровно в три и мы заспешили в кино (Ванечка, умница, сразу после школы махнул в кассу и купил на всех билеты), нам навстречу попался Гек Куцера, Он нехотя кивнул нам, я не удержался и тоже кивнул ему; Пирожок нет, а Нинуля — я не заметил. В общем, приятного мало. Это надо же! Присвоить себе талант Пирожка, присвоить себе его честное имя. И пластинку, пусть и замечательную, тоже присвоить, хотя она была Пирожкова по праву и по заслугам. Странно все это. Чего ему, Геку, не хватало? Неглупый человек, вполне красивый — и на тебе. Наверное, и Нинуля, и Пирожок, столкнувшись с Геком (особенно когда мы трое были вместе), подумали о том же, о чем и я.

Фильм оказался вполне средним. Какой-то цветной штатский детектив. Краски, правда, потрясающие и шикарные трюки: прыжки с вертолета в океан, борьба под водой с гигантским скатом, горящий планер и переход с него на борт маленького самолетика, гонки на автомобилях и тэ дэ и тэ пэ, а так — ничего особенного.

— Вроде бы теплоходики пошли по Неве и по каналам, а, братцы? — сказал Пирожок, когда мы вышли из кино.

— А не рано ли? — сказала Нинуля.

— Можем проверить, чего проще! — сказал я, и мы тут же влетели в сорок третий автобус и вскоре доехали до Литейного. Быстро мы дошли до моста через Фонтанку с конями Клодта и, уже переходя мост, поняли: нет, касса на том берегу не работает, пароходики не ходят.

— Не повезло, — сказал Пирожок.

— Вот горе-то, — подтвердила Нинуля. — Как жить будем?

— Прогулка, — сказал я. — Освежающая прогулка по Фонтанке.

— А мороженое? — спросила Нинуля.

— Это попозже. Тронули.

Возле спуска я почему-то остановился. Сам не понял почему.

— Что, Егорушка, идея пришла? — спросила Нинуля. — Или ты что-то вспомнил?

И тут же я действительно вспомнил. На другом спуске и возле другой воды я стоял вчера с Регишей; что-то во мне это «вспомнило», а в сознание влезло не сразу. Так бывает. Мы брели по Фонтанке, Пирожок что-то напевал, Нинуля его иногда поправляла, о чем-то они говорили, спорили… Я немного отключился. Чего я радовался весь день? Что теперь мне легче, чем раньше позвонить Регише и сказать, давай встретимся? Этому? Да, похоже. Конечно, есть чему радоваться, и все же, все же… Как бы она ко мне ни относилась, как бы прекрасно, как бы замечательно она ко мне ни относилась — она какая-то отдельная, сама по себе. Дальше, возле мостика у Михайловского замка, того, от которого чуть влево вход в Летний сад, все мои мысли перебило мое и Пирожково поражение. Будь на Нинулином месте другая девочка, может, было бы никакое не поражение, а удивление, изумление, но наша Нина, несмотря на свою веселость, была строгой, причем строгой какой-то такой строгостью, что она, эта строгость, до тебя доходила.

— Внимание, дети, — сказала она, остановив нас; вернее, мы сами остановились. — Ну-ка, дети, что за речка под нами, а?

Странное дело, но я не только не знал ее названия, но и постарался вспомнить его просто так, роясь в памяти. Надо было мне, дураку, просто мысленно проследить, как и куда она течет, эта речка… Наверное, такую же ошибку совершил и Пирожок.

— Та-ак, — сказала Нинуля. — Пауза достаточно большая, все ясно: не знаете. Какие бы оценки ни стояли в данный момент у вас в классном журнале по истории, охотно ставлю вам по паре. Надо же, не знать свой город. Это надо же! Это, котята, Мойка. Мой-ка.

— Ой, и правда! — глупо так захихикал Пирожок, и я его поддержал таким же дурацким образом.

— Вот так-то, неотесанные! — сказала Нинуля. — Пошли дальше, посидим на Марсовом поле — или вы не знаете такое? Я бы не удивилась.

Может быть, наша Нинуля всадила бы нам нотацию подлиннее, но возле Летнего сада торговали мороженым, и она переключилась.

Потом мы сидели на Марсовом, в одном из полукружий со скамеечками, Нинуля рассказывала нам, какую потрясающую для себя игру она придумала. Оказывается, когда она гуляет по городу одна, она представляет себе, что она девочка — как она сказала — первой трети девятнадцатого века, и, конечно, в этой трети жизнь была фантастически другая, чем сейчас. Дело, разумеется, не в том, говорила Нинуля, что не только космических кораблей или самолетов, но и трамваев не было, не в том вовсе дело, а в том дело, что был жив и писал свои необыкновенные стихи Пушкин, были живы его друзья, по Невскому ходили совсем другие люди, а Александра Сергеевича можно было даже встретить на прогулке — идет себе в цилиндре, трость с набалдашником, шепчет что-то, может быть, стихи, те самые, что мы знаем.

— У меня была одна знакомая девочка. — Это Нинуля говорит. — Она была влюблена в Лермонтова, по-настоящему. Она писала ему письма, и он ей отвечал, то есть она сама себе отвечала. Я ее хорошо, очень даже хорошо понимаю. Ведь это — Лермонтов.

— Это же жутко грустно, так вот влюбиться, как она, — сказал Пирожок. — Жутко грустно.

— Да, конечно, — сказала Нинуля, — и все же…

— А я на днях начну строить катамаран, — вдруг ляпнул я. — Ну, не я сам, а с одним симпатичным дядькой.

— Катамаран — это кто такой? — спросила Нинуля.

— Ладно нас разыгрывать, — сказал Пирожок. — Не верю, что ты этого не знаешь. Ты все на свете знаешь. Потрясающе, — добавил он еще. — Егор, это потрясающе!

— Нет, мальчики, правда, я не знаю, что это за зверь.

— Ну, это яхта такая, — сказал я. — Но у обычной яхты один корпус, а у катамарана два, параллельных, понятно я объяснил?

— Понятно-то понятно, но зачем два корпуса?

— Хм… Не знаю, Нинуля. Может, потому, что он тогда широкий получается, устойчивый, его перевернуть ветру труднее, можно побольше парус поставить, наверное, в этом дело.

Нинуля сказала, что вроде бы она все поняла, все замечательно, тебе можно позавидовать, Егорчик, ты отрастишь бороду, заведешь трубку, и, обрати внимание, Егорушка, кто-то машет тебе во-он с той скамейки ручкой. Я поглядел, куда она показывала, и моментально напрягся: Региша. Там сидели Региша, Ираида, Корш и Гусь. Рукой мне, конечно, махала не Региша, а Ираида. Уже идя к ним, я, кажется, осознал, что иду; вроде бы я бросил Нинуле и Ванечке, что, мол, я сейчас, скоро вернусь… В каком порядке бы ни сидели Стивовы друзья, я все равно бы пошел, но, думаю, я бы ужасно глупо себя чувствовал, если бы Региша сидела не с краю. Кажется, я сказал более или менее небрежное общее «привет» и сел рядом с ней.