Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 28)
— Здесь хорошо, — шепнула она.
— Да, очень, — прошептал я.
Песок скрипел под ногами; бродил по лодкам, по воде и по камышу свет фонарика. На секунду у меня возникло ощущение, что это не стоянка лодок, а их кладбище, сотни брошенных лодок; правда, это была никакая, конечно, не свалка: лодки стояли строгой цепочкой, в каком-то правильном порядке, с равными расстояниями между ними. Некоторые стояли не на песке, а на козлах, какие повыше, какие пониже, и я догадался, что на козлах-то приподняты те лодки, которым собираются или уже делают весенний ремонт, тем более что кое-где под лодками я видел ведра и банки с кистями. Региша держала меня под руку: пожалуй, это единственное, что я остро чувствовал, остальное — в сотую долю силы.
— Вот она, — сказал Артур, останавливаясь. Мы все тоже остановились. Медленно Артур обвел лучом фонарика всю лодку. Она стояла на песке, но очень ровно, строго, подпертая под высокие борта в шести точках крепенькими бревнышками, по полметра каждое. Лодка была похожа на некоторые, которые мы проходили, но выглядела помощнее, с основательным носом и крутыми боками. Как и многие, она была с каютой. Корпус был темно-зеленый, каюта белая; белой же краской на правой скуле лодки было и ее имя, которое мне сразу понравилось, — «Муравей»; мне вообще нравились эти умные насекомые, наверное, поэтому я никогда не обижался на них, когда они меня кусали: мне всегда казалось, что уж они-то, в отличие от комаров, кусались за дело.
— «Муравей», — сказала Ираида. — Симпатяга.
— Видишь, какая посудина, — сказал Артур, обращаясь явно к Стиву. — Это, в сущности, морской ял, дубовый, ну, не новенький, конечно, но хозяин и хочет за него гроши — четыреста рублей.
— Ну да, для него-то гроши, а для нас… А чего он так дешево?
— Да он другую штуку покупает, вот и торопится: дешевле быстрее.
— A-а, торопится!
— Вот именно.
— Это хуже. Все-таки четыреста. А сколько же в этого «Муравья», по-твоему, народу влезет?
— Не знаю. Человек семь-восемь влезет, я думаю.
— Мотор стационарный?
— Ну.
— А в каком состоянии?
— Сказал, что в хорошем. Да это проверить можно, не брать же лодку вслепую.
— Само собой.
Дальше произошло неожиданное. Стив сделал шаг в мою сторону, положил мне руку на плечо и непонятным голосом, то ли ехидным каким-то, то ли заискивающе-дружеским, спросил:
— Ну как, Егор, будешь входить в долю?
Я молчал. Честно говоря, я не очень-то понял, что он спрашивает. Вероятно, до него это дошло.
— Если мы будем брать эту лодку, то в складчину: каждый вносит часть денежек, усёк? Саму суть?
Суть-то я «усек» после его пояснения, разве что не понял, при чем здесь я, сколько человек будут вносить деньги, по сколько и откуда, собственно, эти деньги у меня.
— С тебя пятьдесят рублей. Потом объясню почему. Будешь, вносить?
— Да, он будет вносить, — сказала Региша.
Мы шли к машине, Региша снова взяла меня под руку, а туман все густел, густел, густел…
21
Что меня частично выручило? Может быть, только для меня этот вечер (этот Регишин день рожденья) казался длинным-длинным — бесконечным. Возле метро мы встретились что-то около половины восьмого, а дома я был без пяти одиннадцать. Вполне могу предположить, явись я в тот вечер в пять минут двенадцатого — была бы гроза, шторм, дикий напряг. Может, маме Рите самой хотелось считать, что ничего ужасного не произошло, может, ей перед ее предполагаемым отъездом, уездом от нас хотелось думать, что дома, в общем-то, всё в порядке, и, конечно, слова «одиннадцать часов вечера» и «двенадцатый час ночи» она могла воспринимать по-разному. Только эти десять минут и спасли меня — она встретила меня строго, но спокойно.
— Как прикажете это понимать? — спросила она достаточно строго, но без порывов ветра, без молний и раскатов грома. — Есть будешь?
— Не, я сыт, спасибо.
Я стоял немного виноватый, для порядка полуопустив голову, посередине кухни, а она сидела — локти на стол, лицо в ладошах — и смотрела на меня снизу вверх, отыскивая мои глаза.
— Так как вас понимать, юноша?
— Ну, день рожденья же. Внезапный.
— Может, я чего-то не понимаю, — сказала она задумчиво. — Может, ты внезапно вырос, а я этого не вижу из-за своего любимого программирования и лялькаюсь с тобой? Ты же жутко длинный, почти взрослый.
— Это я снизу, с твоей точки длинный. — Я подкинул немного шутливости в наш строгий разговор, хотя я и сам знал, что в этот год я здорово вымахал вверх по сравнению с концом лета; может быть, даже моя школа внезапно обнаружит, что меня следует ввести в школьную баскетбольную команду, а что я не умею играть — это неважно, этому меня научат, поднатаскают.
— Не спорь, — сказала мама Рита. — Снизу ты длиннее, замечание верное, но ты и так длинный. Может, ты вырос и вообще, а я не замечаю?
— Да нет, вряд ли.
— Догадался же позвонить, что задерживаешься. — Она сама пользовалась теми доводами в мою пользу, которыми бы обязательно воспользовался я, если бы мне пришлось защищаться от ее громов и молний. — Да, позвонил… Признак повзросления, внимания… Будем думать, что так. Хотя, с другой стороны…
— Что? Что? Все хорошо, мам! Никаких других сторон!
— Вот я наблюдаю за моей гордостью, за Митькой… Еще два года, кончит десятилетку, потом вуз… У него есть стержень, а у тебя?..
— Есть, — сказал я.
— Не уверена. Ты какой-то зыбкий. Если за тобой наблюдать, то неизвестно, за чем именно. Тебя, похоже, так и тянет в ПТУ, так чему же здесь радоваться?
— А чем тебе не нравится ПТУ?
— Нет, я ошиблась, ты еще ребенок… Иди-ка ты спать!
— Ну почему ребенок?
— Несмышленыш. Кто тебе сказал, что мне не нравится ПТУ? Просто каждому свое, в ПТУ — задачи попроще.
— Это я понимаю.
— Не уверена. Иди спать. Если ты так повзрослел, что ходишь на какие-то дни рождения и этак запросто предупреждаешь, что задержишься, то пора тебе разбираться, что к чему.
Я и пошел бы спать, честно говоря, я устал в этот день, измотался, но тут ввалился папаня, и я все-таки попил с ними чаю.
Давно я не видел папаню в таком состоянии: он был веселый, лицо сияло, весь какой-то подвижный, активный, совсем не тихий как всегда. С его слов, прошла наконец-то какая-то репертуарная комиссия и их (то есть его оркестра) программа, новая программа была принята, а они-то, в оркестре, все в этом даже сильно сомневались. Главное — сомневался сам папаня: эту программу составил сам папаня, практически именно он был аранжировщиком всех почти номеров. Нет, решительно до сих пор я не могу представить, что мой тихий и застенчивый папаня, с его вечным термосом с чаем и домашними пирожками и бутербродами — руководитель большого ансамбля. Но это было именно так. А ведь руководителю нужен железный характер и такая же воля. Или они у него есть? Чудеса.
Уснул я быстро. Вдруг я почувствовал, что почти счастлив. По крайней мере, я знал одно: я могу позвонить Регише и предложить ей увидеться, я этого больше не боялся. Забегали, путаясь в голове, еще какие-то мысли-волночки: туман, тростники, «Муравей», крик незнакомой птицы; что если поговорить с этим Артуром, молоденький, но шустрый, вдруг может достать лавсан для парусов… мелькнул наш катамаран (а как
— Ты доволен собой сегодня, дорогой?
— Да, очень.
— И все твои ребята из оркестра?
— Ну да, само собой. Особенно хорошо прошла моя песня без слов, та, которую я не только оркестровал, но и написал.
— Это та старая чудесная песня?
— Да, солнце мое, она.
— Господи! Это же сто лет прошло. Митька был совсем несмышленышем, а Егора я только родила. Только-только.
— Верно. Ты родила Егора, а я для тебя ее написал.
Потом пауза, довольно длинная. После — смех мамы Риты, очень тихий, и сразу же, тоже тихий, смех папани. Вот когда я уснул уже до утра.
…А утром, до того еще, как мы с Митяем отправились в школу, позвонил Пирожок. Я дико обрадовался, сам не знаю чему, ведь созвониться или просто заскочить друг к другу мы могли всегда.
— Как живешь, Пирожок? — закричал я. — Что-то я давно тебя не видел.
— Взаимно, — сказал он. — Егор, есть мысль… что-нибудь обмыслить… куда-то пойти, понял?
— А-атлично! — сказал я. — Кто из нас позвонит Ниночке?
— Давай я, — сказал он. — А встретимся в три, годится?
— Вполне, — сказал я. — Ты пока подумай, чем займемся.