Сергей Владимирович Казанцев – Хроники древней звезды (страница 17)

– Контракт закроется. Вы будете свободны. Сможете идти на все четыре стороны. Гулять, веселиться, грешить. Мир для вас откроется. В рамках разумного, конечно. Вы же не станете прыгать с утеса, проверяя прочность нового тела?

– Бред. Бред, бред и еще раз бред, – Богдан сжал виски пальцами, ощущая себя загнанным в ловушку животным. – Но почему? Почему тогда вы не взяли кого-то из местных? Вселили бы в это тело там какого-нибудь рыцаря, воина? Он хотя бы знал, с какой стороны меч держать, кто есть кто, и не шарахался бы от каждого монстра как от гонореи?

– Понимаете, дорогой Богдан, мир намного сложнее, чем представляют ваши яйцеголовые ученые. Очень много скрытого, неизвестного, о чем вы даже близко представления не имеете. Как бы вам объяснить… Давайте на вашем языке. Представьте, что мир – вот вся эта планета – это единая информационная матрица. И в нее «вписаны» каждый живой организм, облака в небе, камни на дороге, все, каждая травинка. Все прописано в матрице единым цифровым кодом. И представьте, что вы берете кусок этого кода и переносите в другое место. И при этом у него обрываются все образующие его связи. Что с ним произойдет?

– Он… исчезнет? – медленно сказал Богдан, пытаясь вникнуть.

– Именно! Распадется на составляющие. То есть если перенести сознание человека из одного тела в другое внутри одной и той же информационной системы, он просто умрет. Не приживется. Вы же – другое дело. В вашем мире вы мертвы. Ваша родная матрица уже… обнулила вас. Стерла. Поэтому вас можно взять и вставить в нашу информационную матрицу как кусок чужого, но цельного кода. И вы сможете существовать здесь абсолютно стабильно. Вы не связаны пуповиной с этим миром, потому что ваша пуповина обрезана там.

– Не понимаю… Я что, типа вируса? – Богдан почувствовал себя неловко.

– Я бы назвал вас внешней программой, – улыбнулся Градов. – Которая в общей информационной матрице мира существует как бы нелегально, но абсолютно свободно. Вот почему используют пришельцев из других миров. Скитальцев.

– Скитальцев? – Богдан поднял голову. – Хотите сказать, есть еще такие, как я?

– Ну… Завода, где такое производство поставлено на поток, не существует. Но да. Другие скитальцы в этом мире есть. И мой вам совет: не пересекайтесь.

– Это еще почему?

– У вас, как правило, разные задачи. Войдете в противоречие – и схлестнетесь насмерть. Не любите вы друг друга. Хотя, честно говоря, скитальцев вообще никто не любит.

– Знаю, уже достал этим вопросом, но почему? – в голосе Богдана снова зазвучало отчаяние.

– Да потому что вы – пришлые. Чужие. И никто не знает, какой пакости от вас ждать. Но все знают, что ждать стоит. Вы – дикая карта, джокер. А кому охота играть в покер с колодой, где заведомо есть джокер, который может обрушить всю игру?

– Но боги же всесильны! – вновь возмутился Богдан. – Что они не могут поменять эти правила? Сделать так, чтобы свои же воины могли выполнять такие поручения?

– Во-первых, эти боги не всесильны. Во-вторых, они не совсем боги. И в-третьих, почему вы меня спрашиваете? Ньютон не изобретал гравитацию. Он всего лишь открыл закон всемирного тяготения, когда яблоко прилетело ему на голову. Я, ваш покорный слуга, не устанавливаю законов мироздания. Я всего лишь их знаю. И пользуюсь. Как Ньютон – яблоками.

Богдан замолчал, в отчаянии глядя на остатки вина в стакане. Абсурд. Полный, тотальный абсурд.

– А насчет «шарахаться как от гонореи» – оригинально, не слышал такого сравнения, – развеселился Градов. – Видите ли, махать мечом и понимать местные нравы – всему этому легко научиться. Именно для этого я с вами и общаюсь. Заходите в будущем, я кое-что расскажу и покажу. А сейчас вам пора. Вас ждет очень, очень болезненный день. Новое тело исцеляет, но процесс этот… малоприятен.

Мир снова поплыл. Уютная веранда, запах вина и старых книг, спокойное лицо Градова – все это начало таять, как мираж. Богдан почувствовал, как его снова затягивает в водоворот боли и реальности.

– И запомните, Баги, – прозвучал напоследок голос старика, уже издалека, – ее зовут Огнеза. И она платит за вашу жизнь, рискуя своей свободой. Не подведите ее.

Тишина веранды сменилась шумом прибоя и холодным лунным светом. Богдан лежал на одеяле, и все его тело горело огнем регенерации. Кости будто скреблись друг о друга, срастаясь, мышцы дергались и стягивались. Это было в тысячу раз больнее, чем любое заживление в его прошлой жизни. Но сквозь боль он ясно осознал одну простую и страшную истину: он – наемник. Наемник у каких-то высших сил. И его задача – любой ценой доставить груз. Груз по имени Огнеза.

Глава 13. Воскрешение.

Сознание вернулось к Богдану не как пробуждение, а как медленное, мучительное всплытие со дна черной, вязкой трясины. Первым, что он ощутил, была не мысль, не образ, а всепоглощающая, тотальная физическая разбитость. Каждая молекула его тела кричала о глубочайшем истощении.

Он попытался открыть глаза, но веки были свинцовыми. Память отказывалась работать, в голове стоял густой, непроглядный туман. Последним ярким воспоминанием был разговор с Градовым, его пронзительный, испепеляющий взгляд, и… тишина. Тишина, в которую он провалился.

И тогда он почувствовал… что-то не то. Не так фундаментально, на клеточном уровне. Тело было чужим, непослушным сосудом, в котором бушевали остатки какой-то чудовищной бури. Он попытался пошевелить пальцем, и по нервным путям пробежала тупая, отдаленная боль, словно сигнал доходил до него через толщу ваты и километры расстояния.

Внезапно, без всякого предупреждения, его тело сжалось в тугой, невыносимо болезненный узел.

Это была не просто судорога. Это было нашествие. Чудовищная, всесокрушающая волна, которая вывернула его изнутри. Его затрясло с такой силой, что зубы высекали искры о камень, а пятки забили дробь по полу. Из горла вырвался нечеловеческий, хриплый стон. Рот заполнила едкая, соленая пена, он давился ею, не в силах сглотнуть или выплюнуть.

Богдан метался в припадке, его било о камень, будто мешок с костями, тщетно пытающийся сложиться в скелет. Мышцы сводило до хруста, до ощущения, что вот-вот кости не выдержат и треснут, как сухие ветки. Внутри него клокотала и металась какая-то дикая, необузданная сила. Она была живой, отдельной сущностью, запертой в клетке его плоти. Она билась о стенки, ища выход, прокатываясь раскаленными волнами по мышцам.

Вот она рванула в правую руку – и рука согнулась в неестественной, уродливой судороге, пальцы скрючились в коготь, впиваясь в ладонь. Потом сила отхлынула и ударила в ноги – Богдан выгнулся дугой, опираясь на затылок и пятки. Она пронеслась по животу, заставив мышцы пресса затвердеть, как камень, затем перекатилась на грудь, сжимая ребра, мешая дышать.

А потом она нашла точку. Она замерла в районе шеи.

Сначала это была просто пульсация, горячая и настойчивая, будто под кожей забилось второе, незнакомое сердце. Оно грелось, наливалось мощью, и с каждым ударом Богдан чувствовал, как его собственное сердце замирает в страхе. Пульсация усиливалась, становясь все болезненней, все невыносимей.

И тогда мышцы шеи свело.

Боль была настолько запредельной, что у него помутнело сознание. Это не было похоже ни на что, испытанное им ранее. Казалось, невидимый великан схватил его за горло и начал медленно, с хрустом, сворачивать голову вокруг оси. Губы сами собой растянулись в напряженную, оскаленную маску, обнажая сжатые зубы в дьявольской, нечеловеческой улыбке. В ушах стоял оглушительный гул, в глазах поплыли багровые круги.

Еще миг. Еще одно усилие этой незримой хватки – и кости не выдержат, позвонки скрошатся в порошок, и все кончится.

Раздался хруст.

Громкий. Отчетливый. Зловещий. Звук ломающейся внутри тела крепости. Не щелчок, а именно хруст, сухой и короткий, как сломанная сухая ветка толщиной в руку.

И все прошло.

Боль, судороги, дикая сила – все исчезло в одно мгновение. Богдан погрузился в бездну беспамятства. На этот раз – недолгого.

Он пришел в себя от того, что по щеке текла слюна, смешанная с остатками пены. Он лежал в луже собственного пота, тяжело и прерывисто дыша. Воздух входил в легкие со свистом, выходил со стоном. Он просто лежал, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как его тело, разорванное и разбитое, по крупицам собирается обратно.

Первым пришло осознание пальцев. Он почувствовал, как они шевелятся. Самопроизвольно, едва заметно, кончики пальцев скользнули по шершавому камню. Это был крошечный, но фундаментальный признак жизни, возвращающейся к нему. Он снова был хозяином своего тела. Пусть и едва.

«Шевельнись», – приказал он себе.

Потребовалась невероятная концентрация воли, просто чтобы подать сигнал мышцам. Сначала он согнул руку в локте, уперся ладонью в пол. Камень был холодным и влажным. Потом, заставив работать спину, он с усилием оторвал торс от земли и сел. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли черные пятна. В теле была сильная, разливающаяся слабость. Изматывающая, как после долгой болезни.

Теперь нужно было встать. Он уперся обеими руками в пол, подтянул ноги. Мышцы дрожали мелкой дрожью, как у новорожденного жеребенка. Он сделал рывок, попытался перенести вес на ноги – и рухнул обратно, тяжело, как мешок с костями. Колени подкосились, не удержав и грамма его веса. Отчаяние, горькое и холодное, сжало ему горло.