Сергей Владимирович Казанцев – Хроники Древней Звезды. книга вторая: Остров Теней и Лжи (страница 2)

А день медленно перетекал в ранний вечер, но жара под парусиновым тентом почти не спадала. Она стала другой – не обжигающей, а томной, густой, наполненной ароматами нагретого дерева, смолы, крепкого вина и пота. Солнце, сместившись к западу, стало бросать более длинные, золотистые тени, которые ложились на палубу причудливыми узорами, очерчивая контуры бочек, ног столов и фигур сидящих людей.

Ожидание, в котором оказалась команда «Серого Гуся», могло бы тяготить, но здесь, в «Ржавом Якоре», оно обрело свою особую, ленивую ритмику. Дни текли медленно, как густой мед, и каждый из них приходилось осознанно проживать, наполняя простыми делами и нехитрыми радостями, чтобы не сойти с ума от безделья. И лучшим средством от тоски, как выяснилось, стала их собственная палубная таверна.

Богдан сидел в той же позе, откинувшись на своей бочке. Он не помнил, какую по счету кружку вина держал в руке. Рубиновая жидкость исчезала медленно, он скорее смаковал каждый глоток, растягивая удовольствие, чем пил. И что самое удивительное – абсолютно не хмелел. Легкая, приятная теплота, разливавшаяся по жилам, – вот и все, на что было способно даже самое крепкое вино из запасов Саргана. Его новое тело, дар (или проклятие) профессора Градова, оказалось обладателем стойкого, почти метаболического иммунитета к алкоголю. Он мог пить как губка, но дальше легкого, едва уловимого хмеля дело не шло. Команда, видя это, смотрела на него с суеверным почтением, приписывая эту способность его загадочной природе «скитальца».

Ему было около тридцати лет, но последние недели, проведенные в этом мире, жестоко над ним поработали. Непродолжительное по меркам календаря, но невероятно насыщенное время, прошедшее с того момента, как он очнулся у водопада, успело оставить на его лице свои отметины. Под глазами залегла постоянная тень усталости, а в уголках губ и у внешних краев глаз прорезались новые, четкие морщинки – следствие не возраста, а колоссального напряжения, шока от пережитого и той чудовищной цены, что он заплатил за победу над Гракхом. Среди густой, черной как смоль шевелюры у висков пролегли первые, но уже отчетливые седые пряди – словно мороз тронул уголь. От прежнего Богдана, IT-гения, купавшегося в лучах доверия менеджеров, не осталось и следа. Его взгляд, когда он смотрел на окружающий мир, стал спокойным, тяжелым и пронизывающим. В нем читалась не злоба, а холодная, накопленная опытная ясность, способная в мгновение ока оценить угрозу и найти выход.

У его пояса, в простых, но добротных кожаных ножнах, висел клинок. Тот самый, узкий и смертоносный, что когда-то принадлежал Гракху. Богдан относился к нему со странным, почти бытовым спокойствием. Он не любовался им, не чистил его с фанатизмом, но и никогда не выпускал из поля зрения. Оружие стало для него таким же неотъемлемым атрибутом существования, как когда-то в другом мире им был смартфон – инструмент, связывающий его с реальностью, гарант выживания. Он лежал у бедра тяжелой, прохладной гарантией, что в этом мире с его чудесами и ужасами у него есть последний, железный аргумент.

Команда, оставшаяся на корабле, по умолчанию считала его капитаном. Он был тем, кто привел их сюда, кто стоял насмерть у водопада и кто победил неукротимого Гракха в честном поединке. Но в вопросах корабельного хозяйства, ремонта и быта они безоговорочно слушались штурмана Трескота, а в его отсутствие – Воблу. Бывший дикарь, а ныне кок и фактический боцман, оказался прирожденным хозяйственником. Его авторитет был подкреплен не силой клинка, а практическим умом и недюжинной физической силой.

Совсем иначе вино действовало на Гринсу. Амазонка-воительница из народа Скалига сидела, откинув голову, и ее обычно острый, фокусированный взгляд стал рассеянным и влажным. Легкий румянец проступил на ее щеках, контрастируя с идеально белой, почти фарфоровой кожей. Казалось, загар был не в силах прилипнуть к этой аристократичной бледности, дарованной ей северной кровью. Ее светло-бирюзовые глаза, обычно холодные, как айсберги, сейчас потемнели, стали цветом морской волны в летний день, и в них плавали золотые искорки от заходящего солнца.

Ее каштановые волосы, заплетенные в сложную косу, немного растрепались, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Что касалось одежды, то Гринса явно не утруждала себя излишними условностями. Ее наряд состоял из короткой, до середины бедер, кожаной юбки, расшитой по подолу металлическими бляшками в виде стилизованных волчьих голов, и такого же нагрудника, больше похожего на два скрепленных между собой диска, прикрывавших грудь. Эта «броня» оставляла открытым гибкий, мускулистый живот, спину и плечи. Одежда скорее подчеркивала и демонстрировала ее совершенную, тренированную фигуру, нежели скрывала ее.

Мужчины, сидевшие за соседними столами, невольно заглядывались на нее, привлеченные этой дикой, не знающей стеснения красотой. Но их взгляды тут же опускались или отводились в сторону, когда они замечали то, что разительно отличало ее от всех остальных женщин. Из-под края короткой юбки, плавно изгибаясь, свисал длинный, около полуметра, гибкий и мускулистый кожаный хвост. Он лежал на палубе, подобно отдыхающей змее, но был явно живым и выразительным. В моменты, когда Гринса о чем-то задумывалась или что-то чувствовала, кончик ее хвоста слегка подрагивал или отстукивал по дереву неторопливый, почти кошачий ритм. Сейчас, в состоянии легкого опьянения, он совершал ленивые, плавные движения, изредка щелкая о палубу с мягким стуком.

Неподалеку от них, устроившись в тени груды свернутых канатов, Лиас, юный писарь, был полностью погружен в чтение. Он казался еще более худым и нескладным на фоне крепких, загорелых матросов. Ему на вид было лет шестнадцать, не больше, и его угловатость выдавала в нем подростка, еще не до конца сформировавшегося.

Самым заметным изменением в его облике были очки. Те самые «нервюры», как он их сам называл, были починены. Местный кузнец, который помимо подков и гвоздей занимался шлифовкой линз для подзорных труб местных контрабандистов, оказался настоящим мастером. Он взял старую, разбитую роговую оправу Лиаса, аккуратно отполировал два идеальных круглых стекла и вставил их, укрепив тонкой медной проволокой. Новые линзы были куда более качественными, чем прежние, и теперь юный писец видел мир с невиданной доселе четкостью. Он с наслаждением водил пальцем по строчкам, вглядываясь в замысловатые буквицы и иллюстрации.

Книги он брал из небогатой капитанской библиотеки, оставшейся от Саргана. Выбор был невелик и сугубо прагматичен: несколько томов по морскому делу – «Справочник капитана по навигации в водах Океании», «Устройство и такелаж трехмачтовой шхуны», и пара фолиантов по геральдике знатных домов. Пиратскому капитану, как выяснилось, было жизненно необходимо знать, стяг какого могущественного лорда или торговой гильдии развивается на мачте корабля, который он собирался взять на абордаж. Ошибиться – означало навлечь на себя гнев не просто богатого купца, а целого государства с его флотом.

Когда Лиас наклонялся над книгой, из-под его светлых, почти льняных волос становились видны уши. Они были не такими, как у всех. Более длинные, с чуть заостренными, изящными кончиками. Богдан давно это подметил – они были поразительно похожи на уши эльфов из фэнтези-фильмов его мира. Но что удивительнее всего, кроме Богдана, это никого, похоже, не удивляло. Для обитателей этого мира, включая самого Лиаса, такая форма ушей была само собой разумеющейся, одной из многих вариаций нормы.

Тихий вечерний гул на палубе, казалось, отступил, создав вокруг их угла под тентом свой собственный, изолированный мирок. Гринса перевела на Богдана влажный, затуманенный хмелем взгляд. Ее бирюзовые глаза были полны сложной, противоречивой эмоции – злобы, признательности и глупого отчаяния.

– Вот я сижу здесь… с тобой. Пью, – произнесла она, и слова ее слегка заплетались. – И даже захмелела. Хотя ты мне враг. Я должна тебя убить. Должна!

Богдан медленно повернул голову в ее сторону. Его лицо не выражало ни страха, ни раздражения, лишь спокойное, усталое любопытство.

– Так что тебе мешает? – спокойно спросил он, жестом обводя их сидячие места. – Ты здесь, я здесь. Никто не мешает. Вперед, попробуй.

– Я не могу! – воскликнула Гринса, и ее возглас прозвучал почти как рычание. Ее хвост резко дернулся и с силой хлопнул по палубе. – Я опозорю честь моего клана! Хотя… хотя ты убил моего мужа!

При этих словах перед внутренним взором Богдана с фотографической четкостью всплыла та самая сцена у водопада. Яркая, как вспышка боли. Гринса, сидящая на плечах гигантского мохнатого циклопа. Тело того исполина, абсолютно голое, поражало своей первобытной мощью. Широкая, как бочка, грудь, бугрящиеся под кожей, похожей на потрескавшуюся от солнца глину, мышцы. Через могучие плечи были перекинуты толстые кожаные ремни. Но самое жуткое было наверху. Лысая голова с мощным, покатым лбом, из центра которого торчал короткий, толстый, серый рог, похожий на обломанный наконечник копья. А под ним, в середине лба, сидел единственный глаз – огромный, желтый, с вертикальным зрачком, как у ящерицы. Все тело гиганта ниже пояса, его торс и руки покрывала густая, темно-рыжая шерсть, делавшая его похожим на какого-то лишенного всякой грации первобытного сатира, воплощение только грубой, звериной силы.