Сергей Владимирович Казанцев – Хроники Древней Звезды. книга третья: Земля Потерянных Душ (страница 31)
— У тебя специальное задание, — перебил его Богдан, пристёгивая пояс. Он подошёл к столу, где лежали разрозненные листы из архива Обители. — Разберёшь весь этот архив, отчёты о нападениях. Всё. Журналы пропавших, слухи, записи знахарок — всё, что связано с лесом, со странными случаями, с тем, что люди называют «нечистью». И нанесёшь на карту. Места, даты. Всё.
Лиас замер, его умный, усталый мозг уже начал обрабатывать новую задачу.
— Скорее всего, это будет пустышка, — продолжал Богдан, надевая простой кожаный дублет. — Но вдруг есть закономерность. Время года, фазы луны, направление ветра… Надо проверить. Ты это сделаешь лучше любого. Пока мы будем трястись в седле и пугать пчёл, ты здесь, в тепле, будешь искать узор в этом хаосе.
Он посмотрел на Лиаса. Тот стоял, обняв себя за плечи, но в его глазах уже загорался знакомый огонёк исследователя, азарт архивариуса, напавшего на след.
— Найдите мне закономерность, мэтр Лиас, — сказал Богдан, и в его голосе прозвучала редкая, почти что уважительная нота. — А я пока съезжу и поговорю с пчеловодом, который видел зверя. Вдруг он что-то помнит.
Он взял со стола Гракх, привычным движением пристегнул перевязь. За окном тьма начала редеть, уступая место глубокому, индиговому синему цвету. Скоро рассвет.
Лиас медленно кивнул, его пальцы уже нервно перебирали края свитка.
— Я найду, благодарь. Если узор есть — я его вытащу.
— Вот и хорошо, — Богдан направился к двери. — А теперь — за дело. И, Лиас…
— Благодарь?
— Выспись хоть пару часов. А то ты выглядишь так, будто тебя Тенепряд уже обнюхал и с негодованием отвернулся.
Богдан вышел в коридор, оставив писаря одного со свитком, картами и зарождающимся рассветом за окном. Он размышлял, как бы избежать мучительной поездки верхом, очень уж не хотелось трястись и позориться в седле. И в голове начала формироваться интересная идея.
Спустя полтора часа после предрассветного совещания ворота поместья Келванов распахнулись, выпуская на дорогу самую необычную кавалькаду, какую только видели эти земли.
Впереди, на резвом гнедом кирине, выезжал Яром. Осанка у него была уже почти профессионально-воинской, рука уверенно лежала на рукояти меча. За собой он вёл двух неторопливых, крепких рогатых лошадей, нагруженных поклажей: свёртками с провиантом, бурдюками с водой, парой дорожных плащей и одеял. Но всё это меркло по сравнению с тем, что двигалось следом.
Позади, занимая собой добрую половину ширины дороги, шёл кирин-тяжеловоз. Это был настоящий исполин чёрной, как смоль, масти, с мышцами, буграми выступавшими под глянцевой шкурой. Его размеренный шаг отдавался в земле глухим, весомым постукиванием. Но поражало не животное, тяжеловозы не были диковинкой для местного населения. А вот конструкция, возвышавшаяся на спине животного, выглядела необычно.
На спину рогатого коня, поверх толстого войлочного потника, была водружена деревянная лавка, а вокруг неё поднимался каркас из четырёх прочных шестов, обтянутых плотной парусиной цвета небелёного полотна. Получился своеобразный паланкин-кибитка, нечто среднее между походным креслом и крошечной передвижной палаткой.
Шпажек, наблюдавший за отъездом со скрещенными руками, только качал головой. Его густая борода колыхалась в такт покачиваниям.
— Правду говорят, Скитальцы не от мира сего, — проворчал он под нос, обращаясь к подмастерью. — Что у них в головах творится, один Без-Образный ведает. Седло — не седло, повозка — не повозка. Диковина.
Богдан, устроившийся внутри конструкции на груде подушек, брошенных поверх лавки, выглядел довольным. Шпажек, к которому он обратился на рассвете с бредовой просьбой «соорудить что-то мягкое и устойчивое, что можно прикрепить к самой спокойной лошади», и описал, чего он в итоге хочет, сначала опешил, потом задумался, а потом, бурча, взялся за дело. За час из досок, верёвок и куска брезента родилось это чудо. Его установили на подушку из пяти одеял на спину кирина-тяжеловоза и прикрепили к телу животного кожаными ремнями.
От тряски паланкин, конечно, не спасал. Но сидеть было мягко, можно было вытянуть ноги, откинуться на подушки, и главное — не нужно было цепляться за гриву и ловить равновесие. Это был прогресс.
Рядом с Богданом уселась сонная Огнеза. Её рыжие волосы, не тронутые гребнем, растрепались медным беспорядком. Просыпаться так рано она не любила, но мысль остаться в Башне без Богдана привела её в такое состояние тихого, но непоколебимого упрямства, что спорить было бесполезно. В паланкине она, по крайней мере, могла подремать. У нового средства передвижения был всего один недостаток. Скорость.
Кирин-тяжеловоз привык таскать тяжелые подводы, а не бегать галопом, потому шёл привычно, не спеша. И отказывался увеличивать ход. Что бесило Ярома на его резвом скакуне.
— Благодарь! — Голос Ярома, прозвучавший справа, был полон нетерпения. Юноша на гнедом сделал круг, вернулся к тяжеловозу и снова поехал рядом,едва сдерживая горячего коня. — Так мы до ручья Чёрный Яр к полудню не доберёмся! Пешком быстрее вышло бы!
Богдан выглянул из-под полога. Тяжеловоз неспешно переставлял могучие ноги, его крупная голова покачивалась в такт шагу. Животное привыкло к другому ритму — размеренной тяге бревен или гружёной телеги.
— Я никуда не спешу, — отозвался Богдан, его голос звучал чуть приглушённо из-под брезента, но видя пылающий взгляд оруженосца, Богдан вздохнул и все же добавил:
— Хорошо. Как объяснить этой скотине бежать быстрее? Он отказывается наотрез. Похоже, он считает, что везёт статую Без-Образного, а не двух живых людей.
Яром открыл рот, чтобы предложить что-то энергичное вроде хлопка плёткой, но в этот момент Огнеза пошевелилась. Она потянулась, зевнула, потерев кулачками глаза, и выглянула наружу. Её изумрудный взгляд перешёл с нетерпеливого Ярома на медлительного тяжеловоза.
Не говоря ни слова, девочка выбралась из-под подушек, ловко ухватилась за переднюю часть деревянного каркаса и, как маленькая обезьянка, перебралась вперёд, прямо на широкую шею кирина. Тот лишь фыркнул, но не стал протестовать.
Огнеза устроилась, обняв мощную шею, наклонилась к самому уху животного, покрытому мягкой, короткой шерстью. Она что-то прошептала. Негромко, ласково.
Чёрный тяжеловоз на секунду замер. Потом он громко, с чувством фыркнул, из его ноздрей вырвалось облачко пара. Он встряхнул могучей головой, словно сбрасывая оцепенение, и… заржал. Звук был низким, густым, полным неожиданной энергии. И затем, к изумлению обоих мужчин, могучие ноги тяжеловоза сменили неторопливую поступь на размашистую, мощную рысь.
Земля загудела под его копытами. Паланкин заскрипел, закачался, но прочные ремни удержали его на месте. Ветер ворвался под полог, развевая волосы Огнезе. Она повернулась, её лицо озарила довольная, чуть таинственная улыбка.
Яром выдохнул, и на его лице сначала отразилось изумление, затем уважение, а потом чистая, неподдельная радость. Он тронул своего кирина, и тот легко понёсся вперёд, теперь уже не отрываясь от неожиданно прибавившего хода великана.
Кавалькада — теперь уже на вполне приличной скорости — миновала последние строения поместья и устремилась по дороге к лесу. Под удивлённые взоры крестьян, работающих в полях.
Дорога, давно уже превратившаяся в узкую лесную тропу, внезапно оборвалась. Перед ними зиял широкий, глубокий овраг с обрывистыми, глинистыми склонами — Чёрный Яр. На самом дне оврага, петляя меж коряг и валунов, с тихим журчанием бежал ручей. Его воды, тёмные от торфа, исчезали чуть поодаль в зыбкой, поросшей осокой чаше болота. А над болотцем, контрастируя с общей сумрачностью места, колыхался призрачный ковёр — тысячи маленьких белых звёздочек-цветов, покрывавших трясину плотным, пушистым покрывалом.
Напротив, на другом краю оврага, там, где лес отступал, открывая клочок расчищенной земли, и стоял «Лесной Хутор». Дом, добротный сруб из толстых брёвен. Низкая, широким постройка с крутой двускатной крышей, крытой тёсом, выглядела как часть самого леса. По обе стороны от него виднелся ухоженный огород, огороженный аккуратным плетнём, с ровными грядами зелени. И повсюду, от крыльца до самой кромки болота, стояли ульи — десятки аккуратных соломенных колодок и деревянных домиков, от которых исходило ровное, умиротворяющее жужжание. Пчёлы усердно сновали между белым цветочным морем и своими деревянными башенками, совершенно не обращая внимания на человеческие дела.
Весь этот хутор — и дом, и огород, и пасека — был опоясан тыном из заострённых кольев, вбитых в землю под углом. А перед самым домом, словно последний рубеж, высилась настоящая баррикада из всего, что только можно было сдвинуть: брёвен валежника, мешков, набитых землёй и глиной, даже массивных пней. Хозяин будто к осаде готовился.
Чёрный тяжеловоз спустился по тропинке к самому ручью, чтобы перейти его вброд. Вода бурлила вокруг его могучих ног, доходя животному почти до колен.
В этот момент за тыном мелькнуло движение. Раздался короткий, сухой щелчок спускового механизма, и что-то твёрдое и стремительное с глухим