Сергей Владимирович Казанцев – Хроники Древней Звезды. книга третья: Земля Потерянных Душ (страница 32)

— Стой! Кто вы такие? — раздался громкий голос. — Чего вам нужно на моём лесном хуторе? Убирайтесь, покуда целы!

Богдан приподнялся на подушках, выглядывая из-за полога паланкина. На гребне завала стоял человек. Мужчина лет пятидесяти, но выглядевший старше. Его фигура была тщедушной, жилистой, обожжённой солнцем и ветром. Одет он был… странно. Совсем не как местные крестьяне. На ногах не было обуви. Тело прикрывала набедренная повязка из грубого полотна и короткая накидка, сплетённая из сухой, жёсткой травы, болтавшаяся лохмотьями. На голове красовалась плетёная коническая шапка, отдалённо напоминающая головные уборы рисоваров с далёкого Востока родного мира. В руках он сжимал арбалет.

— Мы хотим поговорить! — крикнул Богдан в ответ, стараясь, чтобы голос звучал ровно и негромко.

— Знаю я таких болтунов! — Вайцех выпрямился во весь свой невысокий рост, и его лицо, обросшее седой, колючей щетиной, исказила гримаса недоверия и гнева. Глаза, глубоко запавшие под нависающими бровями, бегали от Богдана к Ярому, от Ярома к неподвижной фигурке Огнезы на шее кирина. — Стоит отвернуться — последние штаны сопрут!

«Да у тебя, похоже, их уже и сперли», — пробормотал он себе под нос, слишком тихо, чтобы услышали на завале.

Яром тем временем вывел своего кирина вперёд. Он выпрямился в седле, и его молодое лицо приобрело выражение холодной, официальной важности. Он говорил громко и чётко, ударяя на каждом слове, как будто зачитывал устав:

— Приказом лорда Келвана, законного защитника подгорных земель и вашего лорда! — его голос прозвучал металлически и безапелляционно. — Приказываю: явись сюда! Или ответишь по закону перед лордом!

Эффект был мгновенным, как удар хлыста.

Фигура на завале съёжилась. Гневная гримаса сползла с лица Вайцеха, сменившись растерянностью, а затем покорной, почти животной угодливостью. Он бросил взгляд на свой арбалет, как бы внезапно испугавшись, что держит его в руках, и поспешно опустил оружие.

— Лорда… Келвана… — пробормотал он, и его хриплый голос потерял всю агрессию, став глухим и услужливым. — Прости, благодарь… не признал, … Сейчас, сейчас спущусь.

Вайцех стоял перед ними у подножия своих же баррикад, и от недавней воинственности не осталось и следа. Он напоминал щепку, выброшенную на берег после бури — мокрую, смятую и безвольно покорную воле волн. Его светлые глаза, беспокойно бегавшие по лицам пришельцев, теперь смотрели куда-то внутрь себя, в ту самую ночь, которая разделила его жизнь на «до» и «после».

— Ты помнишь что-нибудь о том нападении? — спросил Богдан, не повышая голоса. Вокруг царила тишина, нарушаемая только жужжанием пчёл и далёким журчанием ручья.

— Как не помнить? — Голос Вайцеха прозвучал хрипло, с горькой, уставшей усмешкой. — Каждый листик, каждый камень перед глазами стоит. Только вот… кому это интересно было? Стражники, те красавцы в латах, только поржали. «Проспись, мужик, — говорят, — медовухой объелся, вот и чудятся тебе драконы». А у меня она как раз, медовуха-то, в тот день вызрела… крепкая, ароматная. Ну, я её… пробовал. Для дела, понимаешь? Контроль качества.

— И сильно наконтролировался?

— Жена орала… — смутился пасечник.

Он умолк, потянулся к набедренной повязке, будто ища несуществующий карман, и снова опустил руку. Рассказ лился из него теперь сам, как вода из пробитого бурдюка.

— Дело к вечеру шло. Солнце уже за лес садилось, небо розовое такое… Я в сарае, пробку новую на бутыль прилаживаю. Попробовал, конечно. Хороша вышла! Гордость взяла. Пошёл к женке похвастаться, а она… — он махнул рукой в сторону дома, — она как заведёт своё: «Опять пьянствовать, бездельник, забор покосился, дров не напилено». Ну, я обиделся. Взял бутыль, да на обрыв — воздухом подышать, красотой подивиться. Сижу, потягиваю, на болото смотрю, на цветы эти белые… Красота.

Он замолчал, и его лицо, освещённое теперь утренним солнцем, исказила гримаса, будто от внезапной физической боли.

— А потом… из леса, от самых тёмных елей, повалил дым. Как туман предрассветный, только чёрный. И густой-густой, будто дёготь кипятили. Он не ветром нёсся, а сам стлался, полз, как живой. И запах… Сладковатый, приторный, как забродивший сок, но с гнильцой. Женка в огороде завизжала. Не крикнула — завизжала. Я было вскочил, хотел бежать к ней, а этот… туман меня уже накрыл с головой. В глазах потемнело, в ушах загудело. Голова закружилась, будто я не глоток медовухи принял, а целую бочку. Земля из-под ног ушла.

Вайцех сделал шаг к краю обрыва и показал рукой вниз, к болоту.

— Свалился. Как куль с картошкой. Прямо в воду, в эту самую жижу, под ковёр из цветов. Холодом обдало — будто пелену с мозга сорвало. Вынырнул, траву с лица отгрёб, воздуху глотнул… и увидел Его. На самом краю, там, где я сидел.

Рассказчик сглотнул, и его кадык заходил вверх-вниз.

— Зверь. Размером с крупного телёнка, годовалого. Но сложен… странно. Тулово плотное, на коротких, жилистых ногах. Пасть — волчья, оскаленная, слюна тянулась. А голова… Храни Без-Образный. Голова была не голова, а кошмар. Вокруг неё — грива. Только не из волос. Из щупалец. Тонких, как черви, серо-чёрных, они всё время шевелились, извивались, будто сами по себе живут. А под головой… висели мешки. Два больших мешка, розовых, полупрозрачных, будто внутренности наружу вывернули. Они дышали. Раздувались и сжимались.

Вайцех прикрыл глаза, продолжая говорить, словно визуализируя картину под веками.

— Он меня увидел. Глаза сверкнули. Мешки под головой надулись сильнее, раздулись, как пузыри… а потом резко сжались. И из этих самых щупалец на «гриве» вырвалось облако. То самое, чёрное, густое. Оно накрыло поляну у дома, будто одеялом. Меня опять начало вдавливать в воду, сознание поплыло. В полубреду, в этом тумане в голове, я оттолкнулся от дна, поплыл дальше, в болото в самую чащу цветов, под воду. Чудом не утонул. Дышал, как мог.

Он открыл глаза. В них стояли слёзы — не от страха сейчас, а от беспомощности тогдашней.

— И тут дым… стал рассеиваться. Ветром снесло. Я по горло в воде, лицо закрыто цветами, и вижу сквозь них. Зверь стоит на краю оврага. Рычит, скребёт когтями землю, в мою сторону смотрит, в болото, рвётся. Но не идёт. А рядом с ним… стоит Человек.

Вайцех произнёс это слово с особым ударением, смесью страха и ненависти.

— Тонкий, высокий, в плаще до пят. Кожаном, чёрном. Голова закрыта не просто капюшоном… Шлем кожаный, цельный, странной формы. Он воротником закрывал грудь и плечи. А лицо… На месте глаз — круглые стёкла, тёмные. А на месте носа… хобот. Короткий, из той же кожи, трубкой. Зверь выл, а этот… Человек положил ему руку на загривок. Просто положил. И зверь присмирел. Затих. Человек что-то ему сказал — звука я не слышал, только видел, как повернул голову, — и повёл с собой. Увёл в лес. Они скрылись в чаще, а я… я на берег выбрался и возле воды вырубился. Очнулся уже утром, весь в тине, а в доме… женка.

Он закончил. Наступила тишина. Даже пчёлы, казалось, притихли.

Богдан медленно перевёл дыхание. Перед ним была уже не просто история о «чудовище». Это был отчёт о встрече. Встрече с чем-то управляемым.

— Человек, — повторил он. — В кожаном шлеме, со стёклами на глазах и… хоботом на лице. Ты уверен?

Вайцех кивнул, и в его кивке была смертельная усталость.

— Как в кошмаре. Который не кончается. Он был. Он управлял зверем. Он его увёл. И с тех пор… с тех пор я каждую ночь жду, что чёрный туман снова поползёт из леса. А он… может, просто ждёт, когда я сдохну от страха.

Над тяжёлой дверью висела вывеска. На тёсаной доске чьей-то уверенной рукой была выведена красками морда быка. Приопущенные, налитые хмельной истомой глаза, расслабленно отвисшая нижняя губа, из которой вот-вот должна была стечь слюна, и мощный лоб, уткнувшийся в глиняную кружку невероятных размеров. Надпись «Пьяный бык» косилась вниз, будто и буквы вот-вот сползут в тот же сладкий хмельной забвения.

Здание под вывеской стояло прямо на перекрестке четырёх дорог, точно каменный остров в пыльных потоках. Его сложили из местного дикого камня — отёсанных, плотно пригнанных плит серого цвета. Оно было приземистым, широким, с высокой островерхой крышей из тёмного тёса, и больше напоминало не трактир, а крепкую, богатую ферму или дом сторожевого старосты, которому доверили смотреть за перепутьем.

Именно к этому зданию подкатила необычная кавалькада. Чёрный тяжеловоз с деревянным паланкином на спине замер, фыркнув. Богдан, выглянув из-под полога, окинул взглядом пустынный двор, залитый послеобеденным солнцем. Ни души. Тишину нарушало лишь жужжание пчёл над придорожными цветами да ленивый скрип флюгера на коньке крыши.

— Здесь остановимся, — решил Богдан, выбираясь из своего укрытия и ощущая, как кости ноют от долгой тряски. — Место выглядит спокойным.

Яром, уже стоявший рядом со своим кирином на поводу, согласно кивнул. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд по периметру.

— Место простое, благодарь. Для местных крестьян, возчиков. Сейчас самый разгар работ, все, кто не в пути, — в полях или на лугах.

— Значит, внутри будет тихо. А мы сегодня даже не завтракали.

Это «тихо» и стало решающим аргументом. Пока Яром принимался привязывать животных к толстому кольцу у поилки, а Огнеза спрыгнула на землю, потирая затекшие ноги, из-под широкого каменного крыльца появился хозяин положения.