Сергей Владимирович Казанцев – Хроники Древней Звезды. книга третья: Земля Потерянных Душ (страница 3)

— Гринса! Помоги перенести его в возок. Осторожно, — сказал Богдан, и в его голосе звучало уже не только решение, но и уважение к только что завершённой работе.

Они бережно подняли Мирку, чьё лицо потеряло свой землистый оттенок, сменившись на просто смертельную бледность, и уложили его на подготовленное Огнезой место. Лиас, вытирая окровавленные руки о пучок сухой травы, уже копался в сумке, доставая маленький глиняный пузырёк с обезболивающей настойкой на маке.

— Трогаемся. Сейчас же, — произнёс Богдан, возвращаясь к вожжам. Его голос был твёрдым.

Возок, скрипя колесами, тронулся с места. Он медленно, с трудом объезжая страшные препятствия и стараясь не наехать на то, что уже нельзя было потревожить, двинулся вперёд. Когда они, наконец, миновали последнюю опрокинутую повозку и выехали на относительно чистый и прямой отрезок дороги, Гринса, шагавшая теперь рядом с передним колесом, спросила без всяких предисловий и церемоний. Её голос был низким и плоским:

— Получается, искали нас?

Богдан не повернул головы. Он смотрел вперёд, на дорогу, убегающую в долину, где уже сгущались вечерние тени. Ветер налетел порывом, откинул прядь чёрных волос со лба Богдана и обнажил во всей ясности тот самый, ставший смертельным опознавательным знаком, седой пробор.

— Я даже не сомневаюсь, — ответил Богдан ровно и тихо. В этом одном коротком слове не было места страху, только принятие новой, опасной реальности.

Лес, наконец, выпустил возок из своих сырых, тёмных объятий. Частый подлесок сменился редкими лиственными деревьями, а те вскоре расступились, открывая взору бескрайнее, дышащее пространство.

Впереди расстилалось море пшеницы. Спелые, тяжёлые колосья, окрашенные в густой золотисто-янтарный цвет, колыхались под лёгким ветром, накатывая на дорогу медленные, шелестящие волны. Воздух здесь был другим — тёплым, густым, наполненным запахами нагретой земли. Высоко в синем, почти сиреневом от зноя небе парила хищная птица, высматривая в жёлтой толще грызунов.

Дорога, ставшая шире, вилась среди полей, как коричневая лента. Они ехали почти час в этой золотой тишине, нарушаемой лишь стрекотом кузнечиков, выпрыгивающих из-под колёс, да далёкими криками перепелов. Напряжение от встречи с мёртвым караваном понемногу отпускало, сменяясь усталостью.

Именно на очередном подъёме, когда возок выкатился на пригорок, Огнеза, высунувшись из-под тента, первой указала рукой:

— Смотрите! Дом!

В стороне от дороги, у самого края пшеничного поля, на широком пригорке стояла добротная деревянная усадьба. Большой, крытый тёсом дом с высокой трубой, просторным двором и рядом хозяйственных построек — амбаром, хлевом, курятником. От главной дороги к нему вела узкая, укатанная телегами колея.

Богдан, не говоря ни слова, свернул с основной дороги. Возок, поскрипывая, покатился по колее, мягко раскачиваясь на ухабах.

Поля здесь уже заканчивались. За плетнём начинались огороды — ровные, ухоженные гряды, где зеленели овощи. Воздух пахнул навозом.

На дворе, возле колодца, кипела жизнь. Прямо в луже, оставшейся после полива, возились трое малых ребятишек, строя плотины из грязи. Их соломенные волосы и загорелые дочерна спины сливались с общим колоритом усадьбы. Чуть постарше девочка, в простом платьице, до колен замоченном в воде, пыталась напоить из ведра упрямого козлёнка, с рожками, но необычно длинной мордочкой, чем-то похожей на собачью. Девочка-подросток сидела на завалинке дома и что-то быстро шила, поглядывая на подъезжающих.

А в центре этого маленького хозяйственного урагана, у большой печи под навесом, стояла хозяйка. Высокая, костлявая женщина с лицом, изрезанным морщинами, но с яркими, острыми глазами. Она вынимала из печи длинной деревянной лопатой душистый, румяный каравай хлеба. На её голове был повязан платок, а руки, сильные и жилистые, двигались с привычной, экономичной точностью.

Она заметила возок ещё на подъезде. Поставила хлеб на стол, вытерла руки о фартук и пошла им навстречу, заслонив глаза от низкого солнца ладонью. Дети затихли, уставившись на странную процессию.

Возок остановился у плетня. Богдан сошёл на землю, его сапоги утонули в мягкой пыли двора.

— Доброго дня, — сказал он, слегка кивнув. Его голос, хриплый от усталости и дорожной пыли, прозвучал неестественно громко в этом мирном месте.

— Доброго и храни вас Без-Образный, путники, — ответила женщина. Её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Богдану, задержался на Гринсе, которая слезла с мараноя, прикидывая, куда привязать повод, мельком заметил бледное лицо Огнезы в кузове и остановился на Лиасе, судорожно поправляющем очки. — Далеконько занесло? Или с перевала?

— С перевала, — подтвердил Богдан. Он сделал шаг в сторону возка. — На дороге беда. Напали на обоз рудокопов и торговцев. Мы нашли одного живого, но раненого в живот. Тяжёлого. Ему нужен кров и покой.

Глаза женщины сузились. Она не выглядела испуганной, скорее собранной и серьёзной.

— Раненого везешь? Покажи.

Богдан откинул край тента. Женщина подошла, заглянула внутрь. Её взгляд скользнул по бледному, безжизненному лицу Мирки, по аккуратной, но уже проступающей крови повязке на его груди. Она молча постояла секунду, потом резко обернулась к старшей дочери на завалинке.

— Манинка! Бегай в поле, зови отца и дядю! Пусть бросают, сейчас нужны здесь! — Затем к девочке с козлёнком: — Люмка, отнеси козла в загон, прибери здесь! А вы, — она ткнула пальцем в самых младших, — марш из лужи, вымойтесь у бадьи, и чтоб я вас не видела, пока не позову! Да кликните деда!

Дети, словно подброшенные пружиной, разбежались кто куда. Женщина снова повернулась к Богдану. А во двор, крехтя, вышел бородатый старик.

— Чего? — сонно спросил старик, удивлённо оглядываясь.

— Не чего! Старый чёрт! Видишь, путники раненого привезли. Готовь лежанку. И стучи копытами быстрее!

Богдан почему-то вспомнил разговор с Гринсой накануне. «Да-а. Похоже, матриархат присутствует и здесь. Не диктатура, конечно, но точно не демократия», — подумал он.

— Неси его в дом, на лежанку. — Велела крестьянка. — Там прохладно и тихо. Сейчас мужики придут — помогут.

— Вы согласны его приютить? — уточнил Богдан, хотя ответ был уже ясен по её действиям.

— А куда деваться-то? — фыркнула она, уже направляясь к дому широким, уверенным шагом. — Вижу же — человек на краю. Да и Мирку этого знаю, он руду с перевала возит, бывало, воду у нас просил. Не чужой. — На пороге она обернулась. — А вы сами? Пообедать, небось, охота? У меня красный навар с утра стоит, да хлеб только из печи.

В этот момент из-за угла амбара, тараща огромные глаза, выглянули двое из младших ребятишек. Их внимание привлекла не повозка и не разговоры взрослых, а Гринса. А точнее, её хвост, который она, размявшись, лениво поводила из стороны в сторону.

— Мам! — прошептал один, толкая локтем брата. — Смотри, у тёти хвостик!

Гринса услышала. Она медленно повернула голову, и её бирюзовые глаза уставились на мальчишек. Затем уголок её рта дрогнул. Она внезапно резко дёрнула хвостом, сделав им быстрое, хлёсткое движение, похожее на удар плёткой.

Мальчишки ахнули и шарахнулись назад, но не убежали, а замерли в ещё большем восхищении.

— У-у, — с придыханием сказал второй. — Как у кошки!

Гринса фыркнула и отвернулась, принимаясь расседлывать своего мараноя.

Вскоре с поля, скинув на ходу серпы, прибежали два крепких, загорелых мужчины — судя по всему, муж хозяйки и его брат. Они, перекинувшись с женщиной парой слов, молча и аккуратно вынесли Мирку из возка и понесли в дом. Лиас побежал за ними со своей сумкой, бормоча что-то о необходимости сменить дренажную повязку.

Богдан, Гринса и Огнеза остались во дворе. К ним подошла хозяйка, уже без фартука, с глиняным кувшином в руках.

— Садитесь, гости, отдохните. Вон, под навесом лавки. Сейчас воду свежую, хлеба подам.

Под тенью широкого навеса, где висели связки лука и чеснока, действительно стоял грубый стол и две длинные лавки. Сесть на них после долгой тряски в возке было неописуемым блаженством.

Хозяйка, представившаяся как Амафа, оказалась женщиной дела. Пока она накрывала на стол, принося миски с дымящимся красным наваром, больше похожим на борщ, нарезая ломтями ещё тёплый хлеб и ставя глиняную крынку с молоком, она расспрашивала.

— Напали, говоришь, на караван? Разбойники?

— Похоже на то, — ответил Богдан, отламывая хлеб. Он чувствовал, как усталость начинает накрывать его, но еда и покой делали своё дело.

— Тьфу, нечистая сила, — сплюнула Амафа. — Маргамах совсем лютует. Житья купцам нет.

— А кто это Маргамах? — поинтересовался Богдан, черпая деревянной ложкой красный суп.

— Атаман. Давно от него покоя нет на дорогах.

— А вас не трогает? Бандиты, все-таки? — Гринса подозрительно понюхала красное варево. Оценив аромат, приступила к еде.

— Да что у нас брать? Кочан капусты, корзину репы да мешок муки. Им этого не надо. Они не голодают. Да и стража здесь дозором ездит.

В этот момент из дома вышел Лиас, вытирая руки тряпицей.

— Сменил повязку, дал ему отвар из маковых головок — уснул. Теперь всё зависит от его сил и от того, как срастётся. Ваш муж обещал завтра на своей телеге отвезти его к цирюльнику в село, если будет на подъёме.

— Не волнуйся, благодарь, врачеватель, донесём. — Амафа кивнула и, оставив гостей, ушла в дом.