Сергей Вишняков – Король Людовик Святой (страница 8)

Эмбер де Божё, озабоченный тем, чтобы прибыть вовремя, все понукал и понукал стрелков, моля, ругаясь, снова умоляя бежать быстрее.

Наконец, запыхавшиеся, тяжело переводящие дух, арбалетчики остановились на расстоянии выстрела за спинами сарацин, окруживших войско короля, и начали натягивать тетивы. Враг, предупрежденный об угрозе сзади, немедленно побежал в Мансуру. У рыцарей не было сил, чтобы преследовать их. Все оставшиеся в живых спустились к реке. Люди и кони жадно припали к водам Нила и долго пили.

Арбалетчики перебили несколько сотен пехотинцев, которые не успели убежать от их залпа, и тоже не преследовали врага, а остались на месте охранять короля и рыцарей.

Людовик бросил шлем Жану де Валери, спешился и покачнулся от усталости. Ему тотчас же принесли флягу с водой, и король долго, с наслаждением пил, специально проливая воду на подбородок, шею, чтобы она текла под доспехи. Он обвел взглядом долину перед Мансурой.

Тысячи убитых. Король перекрестился и прошептал молитву. Королевского коня увел на водопой Филипп де Нантей, и Людовик почувствовал себя одиноко. Ему снова захотелось сесть в седло или хотя бы обнять верного боевого товарища, погладить его гриву, заглянуть в умные глаза.

Куда ни посмотри, громоздились туши убитых лошадей. Их было так много – вороных, гнедых, белых, серых, рыжих, молодых и зрелых, знавших кобылиц и тех, кто не оставил после себя потомства, выросших на берегах Нила или в сирийских деревнях, в горной Каппадокии или на землях у Луары, Роны, Рейна. Кони, изрубленные, истыканные стрелами, смотрели в небо потухшим взглядом, запечатлевшим боль. Во многих местах слышались хрипы и стоны умирающих людей и лошадей.

– Это и есть звук победы, – с горечью прошептал Людовик, опустился на колени, воткнул перед собой меч и сложил руки перед перекрестьем рукояти и эфеса.

Он тихо молился за всех христиан, умерших сегодня, и навязчивая, неприятная мысль все время приходила ему на ум – помолиться за упокой брата Роберта, но он гнал ее, надеясь на чудо.

Вскоре рядом с ним опустился и стал молиться магистр госпитальеров Жан де Роне. Его черные одежды с белым крестом как нельзя лучше отражали скорбные минуты.

Когда они закончили молитву, Жан де Роне поцеловал королю руку в кольчужной перчатке.

– Есть ли у вас какие-нибудь сведения о моем брате? – спросил его с тревогой и одновременно с надеждой король.

– Есть, ваше величество, – смиренно ответил Великий магистр. – Брат ваш ныне находится в раю с Господом нашим.

Он видел во время боя, как какой-то сарацин надел на голову искореженный шлем, принадлежавший графу д'Артуа, а над стенами Мансуры показывались вражеские воины и с гордостью трясли головами убитых рыцарей, надетых на копья. Да и то, что рассказал Гийом де Соннак, не вызывало никаких сомнений о судьбе всего передового отряда.

Король поднял взгляд в небо, и несколько скупых слез стекло по его щекам.

– Ваше величество, – продолжал магистр, – утешьтесь мыслью, что никто из королей Франции не удостаивался такой чести, как вы сегодня. Вы перешли реку, вступили в схватку с врагом, полностью разгромили его и заставили бежать с поля боя. Вы захватили катапульты и шатры, в которых вы проведете ночь.

Король тяжело вздохнул, словно дыханием он должен был поднять с груди давящую ее глыбу.

Вечером в захваченном сарацинском лагере провели совет. Людовик отказался занять шатер Фахр эд Дина, где еще стоял чан с водой, в котором мылся эмир. Хоть и очень хотелось вымыться после тяжелого, изнуряющего боя, но не в воде после нехристя. Король окунулся в Нил, а потом занял скромную палатку. И лишь стража у ее входа означала, что здесь заночевал король. В шатре Фахр эд Дина собрались вожди войска. Альфонс де Пуатье, Карл Анжуйский, герцог Бретонский Пьер де Моклерк, граф Фландрский Гийом де Дампьер, коннетабль Эмбер де Божё, магистры тамплиеров и госпитальеров Гийом де Соннак и Жан де Роне. Почти все были ранены, повязки пропитались кровью. Остро чувствовалась нехватка самого яркого человека в обычном военном совете – Роберта д'Артуа. И хоть сам совет остался почти тем же, что и раньше, с учетом некоторых отсутствовавших сеньоров, находящихся на другом берегу, они не отражали реальное количество рыцарей в войске. Каждого сеньора хорошо защищали, у него было лучшее вооружение, поэтому они и остались живы. Чего нельзя сказать о катастрофических потерях среди простых рыцарей.

Конечно, Людовика сразу стали поздравлять с победой, но он не хотел сейчас слышать никаких пафосных слов – он осознавал тяжелые последствия этого победного дня. Поэтому он попросил назвать хотя бы приблизительное число погибших.

Коннетабль поднялся, вертя в руках найденную в шатре шкатулку с цветочным орнаментом, она приятно пахла – должно быть, служила для хранения благовоний.

– Ваше величество! – кусая губу, сказал Эмбер де Божё. – Потери очень большие. Я могу сказать так, что с учетом тех, кто ранен легко, вообще не пострадал и тех, кто остался с герцогом Бургундским, у нас осталось не больше тысячи рыцарей.

– У меня половина погибла, – проговорил граф Фландрский, издалека намекая на тот маневр с отходом королевского отряда к реке. – Да что половина? Лучшие! А многие, кто жив, без коней остались! Как сейчас сражаться?

Эмбер де Божё со злостью бросил на песчаный пол шкатулку.

– Вся атакующая мощь армии Христа полегла под Мансурой!

– Когда мы планировали сегодняшний бой исключительно силами рыцарской конницы, было понятно, что против нас намного более многочисленный противник и потери будут соответствующие! – вступился против критики королевского плана Карл Анжуйский.

– И как дальше, ваше высочество, вы предполагаете наступать? – буркнул Гийом де Соннак, чья голова была перебинтована, а глаз ослеп. – Тамплиеров почти не осталось. Я послушался графа д'Артуа, и вот что из этого вышло! Не оправдываю себя – сам виноват, не надо было идти за ним! Но и бросить его я тоже не мог!

– Вас никто ни в чем не обвиняет, Соннак, – тихо проговорил король. – Потери большие, господа! Но с нами по-прежнему Бог! Он даровал нам победу, надо воспользоваться ею. Думаю, за ночь лодочный мост между нашими лагерями построят, сюда переведем большинство копейщиков и арбалетчиков, усилимся рыцарями с Кипра и из Сирии. Что с катапультами сарацинскими, кто-нибудь знает, они действующие?

Эмбер де Божё, как опытный коннетабль, уже все разузнал и доложил:

– Они повреждены, люди вашего брата их потрепали.

– Их следует разобрать, – приказал король. – Дерева в сарацинском лагере мало, у нас его вообще нет. Все дерево, в том числе и с катапульт, надо использовать для постройки укреплений вокруг лагеря – хоть слабых, но укреплений. Да и на лодочный мост надо – настил, перила. Сообщение между берегами должно быть быстрым и безопасным.

– Не лучше ли попытаться восстановить катапульты и с их помощью атаковать Мансуру? – задал повисший на губах почти у всех сеньоров логичный вопрос Пьер де Моклерк. – Наши-то катапульты мы сюда не перетянем по лодочному мосту.

– Пока мы их восстановим (и если восстановим!), спланируем штурм, сарацины нападут на лагерь. Без укреплений нам будет плохо.

– Не кажется ли вам, ваше величество, что мы в каком-то тупике? – сказал Гийом де Соннак, не хотевший молчать о самых насущных проблемах войска. – У нас осталась всего тысяча рыцарей из трех, катапульты – на дрова. Как мы будем наступать? Какой у вас план? Как брать Мансуру? Вы хотите защищаться с копейщиками и арбалетчиками в лагере и ждать, когда из Франции прибудет помощь?

Людовик потупил глаза. Во всем был прав Великий магистр тамплиеров, ему нечем было возразить. Он распустил совет и пошел спать. Боль от потери брата и сложившегося непростого положения войска не давала ему уснуть. Он то вспоминал детство, как они с Робертом играли, охотились на зайцев, сражались на деревянных мечах, говорили о девушках, дрались, танцевали, молились, плавали в реке, потом как сражались с англичанами, босые, в одних рубахах, они с Робертом на плечах несли ковчежец с терновым венцом десять миль до Парижа, то думал о тех тысячах людей, что еще были в его войске, но судьба их оставалась туманной, а самое главное – Иерусалим по-прежнему недостижим.

Глава третья. Вторая битва при Мансуре

Все, как и планировал король, осуществили. Протянули лодочный мост через Ашмум, по нему в новый лагерь пришли значительные подкрепления. Фактически только отряд герцога Бургундского, небольшие отряды копейщиков и арбалетчиков да обслуга осадных машин остались на прежнем месте. Вокруг нового лагеря возвели ограду из деревянных брусьев, вкопанных в грунт, но не плотно, а так, что между ними мог пройти один пеший человек. Это хотя бы предотвращало возможность внезапного нападения, вроде того, как шестьсот рыцарей Роберта д'Артуа разогнали многотысячную армию эмира Фахр эд Дина.

Сарацины получили подкрепление, подошедшее из Каира, и начали готовиться к нападению на крестоносцев. Христиане сразу это поняли и тоже подготовились.

Это случилось на третий день после победы при Мансуре. Тысячи конных и пеших сарацин окружили лагерь полукольцом – позади крестоносцев протекала река. Эмир Бейбарс выехал на небольшом коренастом коне перед фронтом своих войск, оглядывая лагерь христиан и высматривая, на каком участке стоит больше крестоносцев, против них он посылал сосредоточиться большему количеству своих людей. Не остался в стороне и старый лагерь. Чтобы герцог Бургундский не смог отправить подкрепления, у построенной переправы через Ашмум собрались три тысячи бедуинов.