Сергей Вишняков – Король Людовик Святой (страница 54)

Египетский султан Айбак не прислал войска в Газу, понимая бессмысленность атаки на город, уже занятый врагом. Ходили слухи, что начались переговоры между Айбаком и Ан Насиром Юсуфом. В ожидании каких-то действий в лагере под Яффой проходили многие месяцы. Крестоносцы, приготовившиеся воевать, поняли, что опять все откладывается. Эйнар и его норвежцы, приплывшие из своей далекой страны, возмущались больше всех. Помня их славных предков – викингов, им хотелось битв, для которых, как они считали, и были рождены. Тосковали по настоящим сражениям коннетабль Жиль ле Брюн, желавший той славы, что была у покойного Эмбера де Божё, и маршал Жан де Бомон, мечтавший стать коннетаблем, но для этого необходимо было отличиться на войне. Но многих устраивало положение вещей: король платит, рисковать жизнью не нужно, зато участие в крестовом походе зачтется перед Богом и будет о чем с гордостью упомянуть детям и внукам.

Бертран д'Атталь поступил на службу к королю и числился в отряде Жана де Жуанвиля. Сенешаль Шампани приобретал сотню баррелей вина и всегда первым пробовал его. В своем шатре он выставлял бочку с вином и бутыль с водой, чтобы каждый из его рыцарей разбавлял себе вино так, как он этого захочет. Когда вино у Жуанвиля оказывалось не лучшего качества, Атталь сразу доливал в него воду, более хорошие вина Атталь предпочитал не разбавлять. Он с удовольствием пил вино, любил хорошенько напиваться и забывать обо всем. Скукота военного лагеря, где ничего не происходит, способствовала этому. Он поближе познакомился с Оливье де Термом. За кружкой вина долгими вечерами де Терм рассказывал, что он был сыном ярого приверженца катаров и участвовал в освободительной борьбе сеньоров Тулузского графства против королевских войск под командованием графа Раймунда. Потом Оливье де Терм образумился и помирился с королем, поступив к нему на службу. Атталь слушал о катарах, борьбе южнофранцузских сеньоров как о чем-то далеком, хотя прошло не так много лет с тех пор, как Жан ле Блан, а потом барон де Монтефлер поведали ему историю его отца и деда.

Буси, тоскуя по жене, беспробудно пил. Гуго д'Эко никак не мог образумить племянника. Буси весь извелся. Он хотел побывать на могиле жены, но, чувствуя за собой вину, что это он привез ее в Святую землю и тем обрек на смерть, никак не решался это сделать. Наконец осенью он решился, понимая, что не сможет жить дальше, если не прикоснется к камням, навеки закрывшим тело несчастной Сесиль, и не попросит у нее прощения. Тут и король подумал, что раз послов нет и ходят слухи о переговорах между сарацинами, полезно было бы разведать обстановку в районе Аскалона и Газы, чтобы, не дай бог, не просмотреть угрозу Яффе.

Оливье де Терм, Атталь, де Буси и норвежец Эйнар отправились по уже знакомой дороге. Они опять надели дорожную одежду, чтобы никто не смог догадаться, что это крестоносцы из войска короля Франции. Чем ближе они становились к месту, где полгода назад обнаружилось тело Сесиль, тем все более мрачнел Жан де Буси.

Наконец он сказал:

– Я выколол ему глаза, отрезал нос, уши и только потом выпустил кишки.

– О ком ты говоришь? – удивился Оливье де Терм.

– О Зейне эд Дине, – догадался Атталь. – Никто ведь не знал, что с ним случилось. Буси раньше не рассказывал подробностей.

– Молодец, Жан! – кивнул ему Эйнар. – Правильно поступать! Мой предки, молясь Одину, так рвали врага. Давно было. Очень давно. Но наши предания есть, чтобы не забыть предков. Я – христианин. Но дед помнить Одина и мне говорить, когда я ребенок. Душа твой жена требовать жертв. Надо умилостивить Сесиль!

– Дед его Одина помнил, что еще ждать от нашего Эйнара?! – шепнул де Терм Атталю. – У него с самого прибытия в Святую землю на уме только одни жертвы. Не удивлюсь, что дед его не только вспоминал Одина, но и внучка приучил к нему.

– Ты прав, Эйнар! Ее душа не успокоится, пока живы проклятые сарацины! – решительно произнес Буси.

В еврейском поселении рыцарей узнали и сразу позвали старосту Исаака бен Леви. Атталь, де Терм и Эйнар удивились тому, что поселение до сих пор существует, ведь через него прошли основные силы сирийских сарацин. Исаак бен Леви позвал рыцарей разделить с его семьей трапезу. За столом он рассказал, что люди эмира Дамаска посчитали, что с евреев лучше потом взять деньги, чем все разорять. А теперь вообще все стало тихо. Ан Насир Юсуф приказал не чинить никакого разорения местным жителям, он договаривается с египетскими мамлюками, и скоро наступит долгожданный мир – все торговцы, идущие из Газы, говорят об этом. Нет более спокойного и доброжелательного для мусульманина или еврея города теперь, чем Газа. А вот христиан, по слухам, еле-еле терпят. Этого хватило, чтобы Жан де Буси вышел из себя. Обвинив евреев в предательстве и сговоре с сарацинами, он рубанул мечом по столу, и старший сын старосты чуть было не остался без руки.

Извинившись перед Исааком бен Леви, Атталь, де Терм и Эйнар быстро увели Буси из поселения. У могилы Сесиль Буси упал на колени, долго что-то шептал и плакал. Эйнар неодобрительно смотрел на слезы молодого рыцаря, ворча, что мужчина не должен так себя вести. Оливье де Терм, расположившись неподалеку, достал флягу с вином и не спеша рассказал Атталю, как в былые времена участвовал с королем Хайме Арагонским в освобождении от сарацин острова Майорка. Когда столица пала, крестоносцы вырезали все население города. Де Терм с упоением вспоминал, что он и арагонцы творили над покоренными сарацинами. Атталь сразу почуял недоброе. Настроение Оливье де Терма быстро приближалось к мыслям норвежца Эйнара и желанию крови у Буси.

Вечером, когда на могиле жены Жан де Буси соорудил новый крест, а де Терм и Атталь полностью употребили флягу вина, не разбавляя его водой, они должны были отправиться в сторону Аскалона, но свернули на дорогу в Газу. Тут они и повстречали торговый обоз из пяти телег, запряженных волами, сопровождаемый вооруженной охраной из десяти человек.

Жан де Буси вынул меч, поцеловал его рукоять и понесся на обоз с криком:

– За Сесиль! Смерть сарацинам! Во имя Христа!

Ярл Эйнар, никогда не расстающийся со шкурой льва, словно древний воин, надел на голову львиный скальп, передние лапы льва, болтавшиеся за спиной, опустил себе на грудь и помчался на врага. Оливье де Терм хитро подмигнул Атталю и присоединился к ним. Бертран подумал, что раз уж началась резня, то почему он должен оставаться в стороне, тем более что охранники обоза оказывают отчаянное сопротивление?

Перебив всех людей, кто был в обозе, разворошив скарб, где торговцы везли много одежды и дорогих тканей с рынка Газы, перевязав полученные в бою раны, рыцари разогнали быков и лошадей, сожгли все добро вместе с телегами и отправились назад в Яффу, посчитав свой долг выполненным. Эйнар жалел, что не взяли с собой лошадей в качестве добычи, но Оливье де Терм рассудил, что если они заявятся в Яффу с добычей, то станет понятно, чем они занимались на самом деле.

Бертран сам не ожидал от себя, что станет переживать по поводу содеянного. Но несчастные торговцы и их охранники – простые люди, вооруженные слабо, не имеющие навыков настоящего боя, постоянно всплывали у него перед глазами. Нападение на них теперь казалось Атталю не просто полной бессмыслицей, но откровенным преступлением. Он не знал, как поступить, считая себя запятнанным кровью невинных. Буси ни о чем не сожалел. Оливье де Терм удивился, чего это Бертран так переживает, Эйнар с норвежцами куда-то надолго пропал – говорили, что он опять отправился охотиться на львов. Бертран все больше становился противен сам себе. Не о такой службе королю он мечтал. Напившись в портовой таверне дешевого вина, считая, что он более не вправе находиться в войске короля Франции – справедливого и честного, Бертран решил пойти к Людовику и попросить разорвать с ним договор до окончания срока службы.

В порту Яффы стоял корабль, приплывший из Франции, и Бертран решил узнать, кто эти люди, что не побоялись зимой выйти в море. Оказалось, из Парижа гонец доставил очень печальную весть – скончалась королева-мать Бланка Кастильская. Бертран еще немного выпил в портовой таверне с моряками с французского корабля, выяснив, что никакой военной помощи для короля не ожидается. Моряки вообще не слышали, чтобы где-то собирались армии для отправки в Святую землю или хотя бы кто-то говорил об этом. Более того, моряки уверенно твердили, что гиблое дело Крестовых походов вообще никому не интересно, последние искры потухли, когда всю Францию облетела весть о поражении в Египте.

Не зная, как правильно поступить – идти ли в замок или отложить визит, Бертран все же отправился к королю, надеясь сначала побывать у Брандикура. Брандикур сразу сказал, что Бертрану в пьяном виде сейчас ни в коем случае не стоит тревожить короля. К нему отправились архиепископ Тирский и папский легат Эд де Шатору – новость о смерти матери настолько тяжела, что только священники сейчас могут находиться при короле.

Через пару дней король, пребывавший в глубочайшем трауре, наконец вызвал к себе самого близкого своего рыцаря – Жана де Жуанвиля, он-то и рассказал потом, в каком невыразимом горе находился Людовик. Снова забеременевшая королева Маргарита плакала, видя, как убивается по своей матушке ее муж. Бертран подумал, что не время ему докучать королю своими ничтожными проблемами, и скрепя сердце продолжил службу. А вскоре и вообще смог договориться со своей совестью и успокоился.