Сергей Вишняков – Король Людовик Святой (страница 3)
Уильям Лонгеспе тяготился тем, что король Людовик поставил его под начало своего брата. Он считал себя лучшим среди крестоносцев и хотел, чтобы и все так думали. Пока тамплиеры громили врага по левому флангу, а Роберт д'Артуа со своими рыцарями взял курс на проклятые катапульты, стоявшие на берегу, сэр Уильям крушил сарацин в центре лагеря, быстро и уверенно подбираясь к роскошному шатру военачальника.
Фахр эд Дин оделся быстро. Его личный отряд был уже наготове – пятьдесят отборных бойцов в доспехах, с круглыми щитами и копьями, выстроились в пять рядов перед входом в палатку. Визирю подвели белого коня с длинной гривой. Мальчик-слуга опустился перед господином, подставив ему спину, чтобы эмиру легче взобрался в седло. Но англичане оказались быстрее вихря.
Рыцари в красных сюрко с тремя золотыми львами, не страшась сарацинских копий, пригнувшись к лукам седел, врезались в охрану Фахр эд Дина. Уильям Лонгеспе ударом секиры раскроил череп старому военачальнику, едва успевшему сесть на коня. Вторым ударом прикончил мальчика-слугу, в ужасе побежавшего в шатер. Потеряв нескольких рыцарей, погибших на сарацинских копьях, английские крестоносцы порубили охрану эмира, пользуясь многократным превосходством в числе. Ни один из телохранителей Фахр эд Дина не отступил. Все они пали друг на друга, не выпустив оружия из рук.
Роберт д'Артуа прорвался сквозь нестройные ряды сарацин, наспех собранных для отражения атаки христиан. Его рыцари неутомимо рубили врага, выкрикивали свои девизы, соперничали друг с другом, кто больше убьет. Бертран д'Атталь впервые испытал истинное наслаждение битвой и убийством противника – лихая, быстрая скачка, толпы сарацин, разбегающихся в страхе, каждый удар, попадающий в цель. Ему стало жарко, рука устала колоть и рубить, но он продолжал сеять вокруг себя гибель, как и все рыцари Христа вокруг него.
Натиск крестоносцев привел противника в совершенное расстройство и хаос. Никто уже и не помышлял об организованном сопротивлении – все бежали в Мансуру или растекались по окрестностям, надеясь, что христиане не станут их преследовать, а остановятся и займутся грабежом шатров. Но граф д'Артуа имел четкую цель – поквитаться за многие недели унижения. Рыцари прикончили обслугу катапульт и стали рубить канаты, вороты для натяжения каната и закручивания торсиона, метательные рычаги, опрокидывать бочки с «греческим огнем».
Бертран д'Атталь остановился, давая передохнуть коню и сам переводя дух. Он снял топфхельм и с наслаждением вдохнул воздух победы. И сразу же подумал, как было бы здорово, если бы Катрин увидела его сейчас или узнала о том, что сейчас происходит, и что к победе крестоносцев приложил свою твердую руку он, Бертран.
Роберт д'Артуа скомандовал своим людям оставить поврежденные катапульты и собраться вместе на окраине сарацинского лагеря – там уже его ждали тамплиеры и англичане.
– Славная победа, ваше высочество! – гаркнул Соннак, сняв шлем и обтирая пот со лба, струившийся из-под кольчужного капюшона. – Лагерь наш! Тут есть все, чтобы разбить наш собственный.
– Какой еще, к дьяволу, лагерь? – возмутился граф. – Не время думать о трофеях и отдыхе! Вон, смотрите, магистр, как сарацины бегут в Мансуру. Там и ворота для них открыты!
– О чем это вы, граф? – с тревогой сказал сэр Уильям Лонгеспе, гарцуя на коне вокруг брата французского короля. – Мы уже одержали победу. Разогнали целую армию! Тысячи убили! Не думайте про Мансуру. Для целого города нас слишком мало!
– Я понимаю вас, сэр! – усмехнулся Роберт д'Артуа. – Здесь, в покинутом лагере, вы найдете, чем восполнить утрату того каравана, что пришлось уступить мне.
– Как вы смеете?! – взбесился Лонгеспе.
– Нисколько не буду возражать, сэр, если вы не пойдете со мной. Английские львы притомились! Что ж, полуденный сон не за горами! Солнце уже высоко!
– Соннак, вы хоть скажите этому безумцу, что надо подождать все войско короля! – продолжал уязвленный Лонгеспе.
– Граф д'Артуа, ваше высочество! – стараясь говорить спокойно и убедительно, произнес Великий магистр тамплиеров. – Конным рыцарям в городе тяжело сражаться, и нас мало, а там, кто знает, какая сила спряталась? Необходимо удержать то, что уже захвачено, до прибытия основных сил!
– Посмотрите, магистр, какие еще силы? Сарацины в страхе разбежались! – надменно крикнул Роберт д'Артуа. – Их армии больше нет! Город наш, осталось только его захватить! Возьмем спрятавшихся там эмиров и эту старую ведьму, вдову сдохшего султана, – будет чем торговаться за Каир и Иерусалим! Такой победы не видывал мир, что сотворили мы сейчас! Осталось самую малость – взять Мансуру! О нас песни петь будут менестрели, черт возьми! О нас в книгах напишут! Вон она, Мансура, – беззащитная, объятая страхом бегущих, мы захватим город, убьем всех, кто там есть, и, когда подойдет король, все закончится. Мы встанем перед ним полными победителями! Мы сами будем как короли! Короли войны!
– Опасно это, – продолжал твердить Гийом де Соннак. – Опасно! Бой в городе не то что на открытой местности, там каждый угол врагу помогает.
– А! Идите вы, магистр, со своими причитаниями! Вам бы с девками вышиванием заняться, а не орденом командовать! Только время теряем! Рыцари Артуа и все, кто мне служит, мы атакуем город немедленно! Перебьем сарацин! С нами Бог!
Крестоносцы, к которым обратился граф, немного заколебались – они понимали, как ничтожно их число для взятия целого города. Но Пьер де Куртенэ первым поворотил коня в сторону Мансуры, за ним последовали остальные.
– Вы со мной, сэр Уильям? – спросил Роберт д'Артуа с насмешкой в глазах и в голосе.
– Проклятье! – воскликнул Лонгеспе. – Да вы сумасшедший, граф, вы вообще ничего не боитесь! Но я не могу допустить, чтобы французские лилии обскакали моих львов! Ни один англичанин не простит себе, что струсил и остался, в то время когда француз пошел вперед. Смотрите, граф, я еще обойду вас!
Роберт д'Артуа, довольный, улыбнулся и кивнул англичанину.
Рыцарский отряд понесся к Мансуре.
Тамплиеры осуждающе посмотрели на своего магистра. Куда бы он ни бросал свой удивленный взгляд – всюду встречал разочарование и презрение. Ни один из тамплиеров его не поддержал.
– Ладно, братья, вперед, за мной! Не будем бросать этого тупоголового гордеца в беде!
Взметнулись белые плащи и сюрко с красными восьмиконечными крестами; кони, покрытые белыми попонами, закусили удила и понесли к Мансуре рыцарей Христа и Храма, славных своими традициями и грозной силой, заключенной не в количестве, а в качестве каждого воина.
Большая крепость из серо-желтоватого песчаника, с башнями, минаретом мечети, поднимающимися над стенами, суровая в своей простоте, сливающаяся с общим полупустынным ландшафтом, – такова была Мансура.
В воротах города Роберт д'Артуа настиг беглеца, который бежал с невероятной скоростью и все время оборачивался в ужасе, и ударил его мечом по спине. Воины, держащие ворота открытыми, сразу же были убиты потоком крестоносцев, влетевших в Мансуру.
От ворот к городской цитадели, главной постройкой в которой был султанский дворец, вела длинная улица, достаточно широкая по сравнению с боковыми улочками, петляющими наподобие лабиринта.
Рыцари сбавили ход, сгрудились на площади за воротами, не зная, куда им дальше двигаться. Граф д'Артуа крикнул:
– Вперед, там, вдалеке, дворец! В нем спрятались эмиры и султанша! Дворец полон сокровищ – все будет нашим! За мной, господа!
Рыцари помчались за графом. Уильям Лонгеспе с опаской посмотрел на узкие боковые улочки, где на веревках сушилось белье, стоял домашний скарб, загораживая проход, шныряли кошки и из-за полуоткрытых дверей выглядывали испуганные дети.
Дома стояли низкие – одно- и двухэтажные, ставни в окнах быстро закрывались по мере приближения христиан, а вот на плоских крышах, традиционно используемых на Востоке и для прохода, и для домашних дел, началось оживленное движение. Горожане-мужчины поднимались на крыши с оружием – кто с ножом, кто с мечом, кто с вилами, кто с луком, у кого не имелось ничего подобного – брал в напряженные от злости руки деревянные брусья, полки, лавки, камни… Жителям Мансуры сначала султан ас Салих Айюб, а потом и эмиры разъяснили, что за враг пришел в Египет, взял Дамиетту, а теперь раскинул шатры за рекой. Проклятые неверные, прикрываясь именем своего Бога, жаждут грабежей, убийств и пленников. Поэтому горожане четко представляли, что ненавистные европейцы, носящие крест на одежде и доспехах, если ворвутся в Мансуру, то не пощадят даже детей и женщин, а потому решили защищать свой дом и свой город вне зависимости от войск эмиров.
Главная улица Мансуры быстро заполнилась крестоносцами, им было тесно, они спешили и толкали друг друга. Поэтому очень быстро и боковые улочки заполнились рыцарями. Здесь в лучшем случае могли разойтись два человека, иногда конные, чаще – лишь один.
Не было никакого общего сигнала, каждый из горожан действовал самостоятельно, но началось очень быстро. Они стали бросать на головы крестоносцев свое неказистое оружие. Удар камня или доски, может быть, и не убивал закованного в железо рыцаря, но оглушал его, сбивал с коня, а упав, рыцарю было тяжело подняться. Скакавший сзади другой рыцарь не успевал осадить коня и затаптывал упавшего. Кони, наравне с рыцарями получавшие удары по голове и крупу, поднимались на дыбы, сбрасывали седоков или, раненные, падали, придавливая своих хозяев. Горожане стреляли в крестоносцев из луков с самого близкого расстояния, неожиданно высовывали из окон лавку, сбивающую скачущего крестоносца. А когда рыцарь падал и оставался один, из домов выходили горожане с ножами и с ненавистью набрасывались на захватчиков, с них срывали шлемы, выкалывали глаза, перерезали горло, пронзали пах. Так в темных, грязных переулках умирали блестящие победители рыцарских турниров, покорители женских сердец, представители древних фамилий, крестоносцы в третьем и четвертом поколении. Они умирали страшно, без всякой надежды на спасение, видя затухающим взором искаженное злобой или кровожадной радостью смуглое лицо сарацина, и последними словами, услышанными в жизни, были не отпущение грехов священником или горькое и нежное сожаление от члена семьи, а призывы к Аллаху. Особенно доставалось тамплиерам – черная слава о них давно распространилась по всему мусульманскому Востоку, и лютая ненависть к тем, кто сам не щадил сарацин, выплескивалась с удесятеренной силой. Уже над домами горожан поднимались жуткие трофеи – нанизанные на палки отрубленные головы рыцарей Христа и Храма.