Сергей Вишняков – Король Людовик Святой (страница 26)
– Ваше величество! Здесь небезопасно. Не лучше ли вам дождаться, когда возвратят вашего брата, на корабле в море?
– Нет, герцог, я останусь здесь, на реке, и буду ждать, когда все двести тысяч будут выплачены, сарацины это подтвердят, и лишь с этого момента смогу считать себя полностью свободным. Да и обнять брата хочу первым!
– Кто знает, как поведут себя наши враги?! Вы здесь в их полной власти, а в море – нет.
– Мы с мамлюками принесли взаимные клятвы, их записали, поэтому надо их беспрекословно выполнить. Я не уйду, герцог! Вы садитесь на галеру и плывите к кораблям, не ждите меня.
– Тогда я тоже останусь. Да, и я не покину вас, подобно герцогу Бретонскому и графу Фландрскому. Поплыву с вами в Акру.
– Благодарю, герцог! Мы еще покажем себя! А вы, Жуанвиль? Домой, к жене?
– Я потерял почти всех своих людей, ваше величество, а те, кто не погиб, в плену, – ответил сенешаль Шампани. – Разве их жертва была напрасной? Надо освободить Иерусалим. Я поплыву с вами. В Акре начнем все сначала.
Людовик улыбнулся грустно, но с гордостью, что рядом с ним пребывают верные люди.
– А вы, Эмбер де Божё, мой добрый несгибаемый дядя – коннетабль? Армии же нет, как поступите вы?
– Как ваш дядя, мой король, – всегда рядом с вами, – ответил коннетабль. – Надо будет начать новый набор людей, я еще пригожусь, хоть и чувствую себя скверно.
Подошел разодетый в шелка сарацин и, низко поклонившись королю, подал ему кувшин молока, сказав, что для него счастье видеть французского короля.
– Откуда ты знаешь наш язык? Да и внешность у тебя не сарацинская!
– Я когда-то был христианином, жил в Провансе. Прибыл в Египет по торговым делам, женился здесь на местной женщине и разбогател. Мне пришлось принять ислам, чтобы свободно жить здесь и работать.
Король побледнел, губы его затряслись от гнева.
– Уходи! Не хочу даже знать имя твое, отступник! – сурово произнес Людовик, возвращая кувшин с молоком, даже не пригубив его.
Торговец опешил и не знал, куда себя девать. Жуанвиль отвел его в сторону.
– Разве ты не понимаешь, что, если ты умрешь вот так, мусульманином, отступником от Христа, ты попадешь в ад? – спросил сенешаль Шампани.
– Конечно, сеньор, я все это знаю! – горестно ответил торговец. – Нет религии лучше, чем христианская. Но я боюсь бедности и позора, если вернусь на родину, ведь каждый сможет сказать мне тогда: «Убирайся вон, крыса!»
– В день Страшного суда, когда грехи всех людей станут видны всем, ты, отступник, испытаешь куда больший стыд, чем тот, о котором говоришь сейчас. Подумай, тебе надо раскаяться! Может быть, твоя жена, мусульманка, навела тебя на мысль отречься? Возвращайся к нам, в Прованс, покайся, священники тебя простят. Колдунья тебя сбила с верного пути.
– Она не колдунья, – тихо и печально ответил торговец. – Она моя жена, и я ее люблю.
Он ушел, а Жуанвиль вернулся к королю.
– Понимаешь, Жуанвиль, – сказал король, – и ведь таких, как этот человек, отступников, стало намного больше! Я говорю о наших людях, которые отреклись от Христа под страхом казни! Ты ведь знал, что происходит в лагере, когда вас, знатных сеньоров, отделили от других?
– Знал, ваше величество. – Сенешаль опустил глаза. – И это тоже одна из трагедий нашего похода. Я бы, конечно, предпочел умереть, но не отречься. Проклятая страна!
– А еще вчера вы говорили, сенешаль, что не все сарацины плохие люди! – усмехнулся Эмбер де Божё.
Жуанвиль ничего не сказал и отвернулся.
– Жаль, что мне не удалось их убить больше, чем я смог убить, – заметил философски коннетабль.
К вечеру вернулся Филипп де Монфор, он нес в руке увесистый мешочек. Улыбка не сходила с его небритого загорелого лица.
– Обсчитались сарацины! Десять тысяч ливров лишних по их счету вышло!
Людовик недоверчиво посмотрел на Монфора.
– Всем известно, что сарацины сильны в счете. Как такое могло выйти?
– Десять тысяч ливров, ваше величество! Большие деньги! На них можно нанять…
– Понимаете ли вы, сеньор де Монфор, что, если сейчас сарацины вернутся и потребуют эти десять тысяч, получится, что я намеренно обманул их, нарушил свою страшную клятву? – еле сдерживая гнев, сказал король.
– Да нет же, ваше величество! – смутился Монфор. – Лишние деньги! Неправильно вчера подсчитали…
Жуанвиль подошел к Монфору вплотную и наступил ему на ногу, посмотрев в глаза.
– Сарацины умеют считать деньги, как никто на свете, – тихо сказал он. – Да и мы умеем не хуже. Вчера считали, еле заснули от усталости! Король поклялся сарацинам заплатить двести тысяч. Клятву нельзя нарушить.
Монфор растерялся.
– Ну, ваше величество, я пошутил, возможно, все было правильно, просто сарацины, они…
– Если вы случайно, – медленно произнес король, сделав ударение на последнем слове, – случайно ошиблись и недоплатили сарацинам десять тысяч ливров, вы, Монфор, без промедления вернете их!
Наступил вечер. Солнце умчалось за горизонт со скоростью сарацинского всадника, выпустившего стрелу и отступившего для будущей новой атаки. Король все ждал на берегу, всматриваясь в чернеющую громаду Дамиетты. Не много времени он провел в этом городе. И не сказать, что он ему понравился, но Людовик думал превратить его в базу христианства на Востоке, и потому очень жалел, что столько жизней было отдано впустую и Дамиетта опять возвращается сарацинам. Трагедия крестового похода, возглавляемого Пелагием и Жаном де Бриенном Иерусалимским, повторилась. Дамиетта, да и весь Египет проклят! Это злая земля для христиан! Здесь невозможно добыть победу.
Королю сообщили, что все раненые в Дамиетте убиты, все имущество, оставленное крестоносцами, уничтожено.
Людовик разозлился и велел Жуанвилю через драгоманов передать командирам мамлюков свое возмущение таким грубым нарушением договора. Через некоторое время Жуанвиль вернулся с драгоманом, и тот сказал:
– Фаресс ад дин Актай велел передать французскому королю, что лично он не сделал ничего, за что мог бы чувствовать вину, но очень огорчен произошедшим. Но ваше величество, пока находится на египетской земле, должны ничем не показывать, что это вас печалит, ибо это грозит вам смертью!
Король промолчал, передавая через драгомана презрительный взгляд Актаю и всем мамлюкам. Он предполагал, что на них нельзя положиться. Хорошо, что Маргарита с сыном, Матильда Брабантская и Беатрис Прованская на пути в Акру, а то кто знает?
Людовик крепился, не хотел верить в крах и отчаяние.
– Еще не все, – шептал он сам себе. – Еще не все. Поход не окончен. Я продолжу биться за Иерусалим!
Вдруг позади себя он услышал, как с воды кричит ему Филипп де Монфор, проплывая мимо на лодке:
– Ваше величество! Я говорил с вашим братом! Он на другой лодке! Его освободили! Он плывет к своему кораблю!
Король обрадовался и велел всем, кто еще оставался с ним на берегу, грузить на галеру и выходить в море, к кораблям. Ему показалось странным, что брат Альфонс сам не крикнул ему, что его освободили. То, что сарацины дали графу де Пуатье свободу и посадили его на лодку подальше от короля, было неудивительно – врага сарацины любили помучить.
Ночь поглощала итальянские корабли, стоящие на рейде у дельты Нила. Людовик велел зажечь огни своем корабле. А сам отправился на корабль, на котором в прошлом году прибыл в Египет Альфонс де Пуатье. На судне Альфонса ждала его жена Жанна Тулузская, наотрез отказавшаяся уплывать в Акру вместе с другими женщинами и желавшая ждать мужа в море.
Людовик поднялся на корабль, матросы провели его к брату, стоявшему на корме, крепко обнявши Жанну.
– Я очень рад, что ты обрел свободу, Альфонс, брат мой! – сердечно произнес Людовик. – Почему ты сам не дал мне знать об этом?
Альфонс де Пуатье нехотя повернулся к королю. Даже в ночи, при тусклом свете факела на корме, был виден его холодный, злой взгляд.
– Что я мог сказать тебе, брат? – произнес сквозь зубы граф де Пуатье. – Мы живы, а многие тысячи наших людей остались в этой стране навсегда. Имеем ли мы право на счастье, на жизнь, приведя их к верной гибели? Во Франции не осталось благородной семьи, чей бы отпрыск не погиб в твоем походе, брат, или не томится в плену. Что мне сказать тебе? Нет у меня слов, одна только скорбь.
Глава девятая. В тюрьме
– Умоляю, дайте поесть! Будьте милосердны! Хоть кусочек хлебца!
За дверью никто не ответил, хотя тюремщик сидел в коридоре и ел дыню, отрезая крупные ломти ножом и бросая огрызки в сторону. Сладкий сок тек у него по бороде, стекал на халат. Доев, он ухмыльнулся, прислушиваясь к скулению за дверью, и, смачно плюнув на последнюю корку, протолкнул ее босой грязной ногой в щель под дверью. Человек перестал скулить, и охранник услышал, как за стеной он громко чавкает. Тюремщик, довольный собой, поднялся по ступенькам на улицу и тут услышал голос муэдзина, призывавшего на дневную молитву. В караульне у тюремщика был коврик, и, так как он не мог отлучиться на молитву в мечеть, он опустился на колени в этом небольшом помещении и принялся истово молиться.
А Бертран д'Атталь, доев дынную корку, забился в угол и тоже молился. Но молитва его была об одном – чтобы охранник еще раз бросил ему дынную корку.
Когда во время битвы при Мансуре ему в спину попала стрела и Бертран упал, он подумал, что уже не сможет встать и умрет. Он долго лежал на крыше дома в полубесчувственном состоянии. Но к вечеру он понял, что не умрет, кровь из спины перестала течь, а рана оказалась неглубокой, хоть и очень болезненной. Кольчуга, хоть и рваная, спасла его. Бертран надеялся, что вечером сможет уйти, но едва он поднялся – его сразу заметили с улицы. Сарацины в этот момент убирали трупы своих людей и крестоносцев, полностью завалившие улицу. Бертрану убежать не удалось – его сразу схватили поднявшиеся по деревянным лестницам сарацины. Они были очень злые, так как их товарищей много полегло в этот день, и битва за стенами города только начала утихать, но закончилась она не в пользу войск султана.