Сергей Вербицкий – Братья Карамазовы. Том 3. Книга 2 (страница 41)

«Возможно» – подумал Алексей Федорович.

Пока народ принужден повиноваться и повинуется, он поступает хорошо; но, если народ, как только получает возможность сбросить с себя ярмо, сбрасывает его, —он поступает еще лучше; ибо, возвращая себе свободу по тому же праву, по какому ее у него похитили, он либо имеет все основания вернуть ее, либо же вовсе не было оснований ее у него отнимать.

«А вот это, пожалуй, будет с самую точку» – продолжая размышлять, отметил он.

Самый сильный никогда не бывает настолько силен, чтобы оставаться постоянно повелителем, если он не превратит своей силы в право, а повиновения ему—в обязанность.

«Значит народ должен быть на столько сильным, чтобы у него было право быть».

Раз ни один человек не имеет естественной власти над себе подобными и поскольку сила не создает никакого права, то выходит, что основою любой законной власти среди людей могут быть только соглашения.

«Это было бы хорошо».

Утверждать, что человек отдает себя даром, значит—утверждать нечто бессмысленное и непостижимое: подобный акт незаконен и недействителен уже по одному тому, что тот, кто его совершает, находится не в здравом уме. Утверждать то же самое о целом народе – это значит считать, что весь он состоит из безумцев: безумие не творит право.

«Что же это значит? Народ русский болен и болен он сердцем, раз перед душегубцем раболепствует».

Отказаться от своей свободы – это значит отречься от своего человеческого достоинства, от прав человеческой природы, даже от ее обязанностей.

«А у народа русского свободу забрали и забрали давно. Пора ее вернуть!»

Всегда будет существовать большое различие между тем, чтобы подчинить себе толпу, и тем, чтобы управлять обществом.

«У нас народ больше похож на толпу, нежели общество от того что темен разумом он. А вот как сделать обратное, это вопрос».

Русские никогда не станут истинно цивилизованными, так как они подверглись цивилизации чересчур рано. Петр обладал талантами подражательными, у него не было подлинного гения, того, что творит и создает все из ничего. Кое-что из сделанного им было хорошо, большая часть была не к месту. Он понимал, что его народ был диким, но совершенно не понял, что он еще не созрел для уставов гражданского общества. Он хотел сразу просветить и благоустроить свой народ, в то время как его надо было еще приучать к трудностям этого. Он хотел сначала создать немцев, англичан, когда надо было начать с того, чтобы создавать русских. Он помешал своим подданным стать когда-нибудь тем, чем они могли бы стать, убедив их, что они были тем, чем они не являются. Так наставник-француз воспитывает своего питомца, чтобы тот блистал в детстве, а затем навсегда остался ничтожеством. Российская империя пожелает покорить Европу – и сама будет покорена. Татары, ее подданные или ее соседи, станут ее, как и нашими повелителями. Переворот этот кажется мне неизбежным. Все короли Европы сообща способствуют его приближению.

«Это что пророчество? Но куда им, они еще темнее нас», отмахнулся Алексей Федорович и открыл глаза.

ПИСЬМО

Сегодня Алексей Федорович, решил отправиться на Главпочтамт, чтобы в который уже раз проверить не пришло ли письмо из России. Он очень ждал этого послания от своей приемной дочери Екатерины Алексеевны, беспокоясь о ее судьбе и благосостоянии.

И вот подъехав на трамвае на улицу Монт-Блан, где в 1892 года выстроено J. и M. Camoletti весьма респектабельное здание в викторианском стиле Главпочтампа Женевы. На его террасе были установлены высотой в три с половиной метра десять статуй, представляющих народы, которые использовали почтовые услуги: Европа и Индия (высеченные J. Salmson), Аравия и Африка (C. Vicari), Северная Америка и Монголия (Rodo de Niederhausen), Южная Америка и Океания (г. Реимондом), Малайзия и Египет (Л.с. Iguel), Алексей Федорович, зашел за его железную ограду, поднялся по его ступеням и оказался внутри здания в довольно просторном зале, с высокими, в два этажа, потолками. На его удивление внутри оказалось не так много посетителей, и он в очередной раз притаив дыхание подал в маленькое стеклянное окошечко свой новый швейцарский паспорт, сказав, как научила его Ева Александровна: – Bonjour Mademoiselle! J'attends une lettre de la Russie (Добрый день мадмуазель! Я жду письмо из России).

Молодая девушка, небрежно глянула на документ и принялась перебирать заказные письма, собранные в коробке. Спустя короткое время она вытащила серого цвета конверт и что-то прочитав на прикрепленной к нему бумажке принялась отсчитывать деньги. Как оказалось, Алексей Федорович получил не только послание от Екатерины Алексеевны, но и денежный перевод от нее на сумму пять тысяч рублей. Обрадованный этим неожиданным известием он не стал вскрывать на месте конверт, а уже на извозчике отправился к себе на квартиру. Оказавшись один в комнате, не раздеваясь и при полном волнении Алексей Федорович, начал читать письмо:

Доброго вам здоровья папа.

Получила от вас весточку и не мало о вас расстроилась. Как могло случится с вами что вы остались без средств? С этим письмом посылаю вам 5000 рублей, хоть я и сама не могу похвастать своим удовлетворительным денежным содержанием, потому как наш свечной заводик закрыли и мне пришлось не мало средств употребить для удовлетворения денежного довольствия уволенных рабочих, хотя бы на три месяца их жизни.

Не оценима здесь оказалась помощь моего жениха Радиона Ивановича, который взял на себя все хлопоты по улаживанию всех процессов закрытия завода. Надо сказать, вам дорогой папа, что он проявил себя как рачительный и дальновидный хозяин. Также спешу вам сообщить, что никак не позднее апреля месяца у нас с ним состоится обряд венчания и мы наконец-то образуем семью и я стану замужней дамой.

Учитываю ваше положение и роль в нашем многострадальном государстве, скажу вам что у нас начались забастовки на железных дорогах. В стачках участвуют тридцать железных дорог с требованием увеличении на 30 процентов жалованья служащих что эквивалентно восьми рублям.

Так же в прошлом месяце, если вы не знаете, произошло сокрушительное поражение в войне с Японией, в сражении под Мукденом. Газеты пишут о 90 тысячах погибших с нашей стороны.

А в нашей столице в ночь на 26-е февраля в гостинице «Бристоль», эсер-террорист Швейцер при изготовлении бомбы погиб от произошедшего взрыва большой мощности.

Наш же царь обещает начать реформы церкви и созвать совещательную думу, видимо надеясь снизить протестный накал, который с каждым днем становиться все сильнее.

Ну и в завершении моей беседы с вами драгоценный папа, хочу вам сообщить грустную для вас новость. 13 марта Определением Священного Синода Русской Православной церкви: вас извергнул священный сан, дорогой отец. Я глубоко скорблю и сочувствую вам…

Дальше Алексей Федорович читать не смог, текст письма выпал из его рук, а сам он тяжело опустился на рядом стоящий стул. Возвел глаза к потолку и промолвил: «Господи, за что, Ты наказываешь меня?»

В скорби моей

В скорби моей никого не виню.

В скорби – стремлюсь к незакатному дню.

К свету нетленному пламенно рвусь.

Мрака земли не боюсь, не боюсь.

Счастья ли миг предо мной промелькнет,

Злого безволья почувствую ль гнет, —

Так же душою горю, как свеча,

Так же молитва моя горяча.

Молча пройду я сквозь холод и тьму,

Радость и боль равнодушно приму.

В смерти иное прозрев бытие,

Смерти скажу я: «Где жало твое?»

(Мирра Лохвицкая (1894-1904))

Не известно сколько бы длилось его оцепенение от постигшей скорби, как неожиданно раздался звук колокольчика над входной дверью. Алексей Федорович медленно встал и открыл. На пороге стояли Петр Моисеевич и Ева Александровна.

– Господа, товарищи. Я не смогу вас сейчас принять, поскольку нахожусь в не здравии, – сказал он.

– Как угодно, будет вам, мы не беспокоить пришли, – сказал Рутенберг.

– Да! Мы только пригласить вас хотим, и просить…, – сказала, лучезарно улыбаясь Ева Александровна.

– О чем? – спросил Алексей Федорович.

– Ну, так сказать, совершить обряд, – заминаясь произнес Рутенберг.

– Не говорите загадками. Ближе к делу. Чем обязан?

– Дорогой Алексей Федорович, мы с Петром Моисеевичем решили пойти под венец…

– То бишь соединить наши жизни и поскольку вы священнический сан имеете, то мы пришли вас просить…

– Как вы смогли?! – произнес Алексей Федорович, остолбенев с открытым ртом.

– Ну, мы сами еще в неосознанности сего факта находимся, но природа иногда предъявляет некие требования и хочешь или не хочешь приходится подчинятся ей, – витиевато попробовала объяснится Ева Александровна.

– Я должен вас огорчить. Меня этого самого сана лишили. Вот извольте прочесть, – собравшись с духом, из последних сил пытаясь сохранить самообладание, сказал Алексей Федорович и подал Рутенбергу письмо. Тот быстро пробежал глазами по строчкам и вновь обратил свой взгляд на него.

– Да-с. Значит о дате нашего события мы вам сообщим дополнительно и теперь мы уходим и просим прощение за напрасное беспокойство. Я теперь вижу, что вам не здоровится, – сказал Петр Моисеевич, возвращая письмо.

«Молча пройду я сквозь холод и тьму,

Радость и боль равнодушно приму.

В смерти иное прозрев бытие,

Смерти скажу я: «Где жало твое?», – подумал Алексей Федорович.