Сергей Ульев – Поручик Ржевский или Дуэль с Наполеоном (страница 40)
— Да это настоящий бардак! — сказал царь.
— И падение воинской дисциплины! — подхватил Акакий Филиппыч. — А вот еще:
На балу корнет, мальчишка,
Распоясался уж слишком.
Ржевский бить его не стал,
А в сапог ему… ля — ля…
— Чего — «ля — ля»? — не понял Александр.
— Истинное слово не в силах произнести, а смысл таков, что «наговнил»…
— Что — что? Как вы сказали?
— Ой! простите, государь! — Советник отчаянно хлопнул себя по губам и, чтобы загладить невольную промашку, в горячке воскликнул: — Что же это будет, ваше величество, если офицеры будут гадить в сапоги младшим по званию?! А если те в отместку откажутся им подчиняться? Бунт! Катастрофа! Апока… апока…
— А пока — что?
— Апока… пока… кака ли… сиси ли… псис…
— Апокалипсис?
— Хуже! Этот поручик Ржевский, бля, ой! опять… простите, государь…
— Ничего, ничего, про Ржевского можно.
— Только прикажите, ваше величество, и мы его в кандалы, на каторгу…
— Как сильно, однако, вы его ненавидите… — покачал головой Александр.
— А за что его любить? Меня уже им жена попрекает. Вчера вдруг говорит: «Поручика Ржевского б на твое место!» Совсем очумела, бля, ох! да что это сегодня со мной… будто болезнь какая…
— Ничего, ничего, — ободрил Александр, — к месту.
Акакий Филиппыч раскраснелся, сжимая кулаки.
— Да до моего поста еще дослужиться! От коллежского регистратора на пузе проползти! Через все ступеньки. Я по табели о рангах поручика на десять классов выше! Я по воинским понятиям вообще генерал, бля!.. ой! ничего, к месту… А жена что? Поручика?! И куда? В действительные тайные советники?! Да я б… я б… я б его, бля, — ой! бля к месту, — за ушко да на солнышко, во-о как! — Он потянул себя за ухо кверху, перекосив и без того перекошенное лицо.
Заслонив ладонью рот, Александр часто заморгал глазами.
— Не переживайте, государь, — с чувством сказал Акакий Филиппыч. — Только прикажите, и мы этого гусаришку — в солдаты, на Кавказ…
— Что он еще такого натворил? — приглушенно спросил царь.
— А вот, извольте-с:
Наш корнет, когда стреляет,
В лоб французам попадает.
А поручик метит в яйца:
Не могли, что б, размножаться!
Александр в ответ промычал нечто невразумительное.
— Да что там французы, — возмущался советник. — А нашим — то каково?
Плачет юнкер Оболенский:
«Дураки родители!
Ей ребенка сделал Ржевский,
А мне зубы выбили!»
— Юнкеру… пошлите… сто рублей! — еле вымолвил царь; плечи его тряслись.
— Слушаюсь, ваше величество.
«Допекло государя — батюшку! — ликовал Акакий Филиппыч. — Ох, потекут сейчас реки соленые. Ох, несдобровать теперь поручику!»
И, притопывая, пропел:
Как на бале — маскараде
Ржевский даме вставил сзади.
Маску снять корнет не смел,
Стыдно было, но терпел.
— Корнету жалую пятьсот целковых! — простонал царь, содрогаясь всем телом. — За отвагу на бале — маскараде… Продолжайте, мой дорогой, продолжайте.
Советник, поэтически выбросив вперед руку, продекламировал:
Шла из города Рязани
Мои ноженьки устали
Ехал Ржевский — пожалел:
На коне, прям, отымел!
Царь, схватившись за живот, заелозил каблуками по полу. Лицо его искажала нечеловеческая гримаса; по щекам катились слезы.
— А что вы делали в Рязани, бедный мой Акакий Филиппыч?
— Помилуйте, ваше величество, — позеленел советник, наконец поняв, что царь смеется, — это не я, то есть я в Рязани был, но в карете, и это не меня, то есть не про меня. Это девичья частушка!
Александр замахал на него руками, едва переводя дух.
— А мне послышалось… вы же знаете, я туговат на одно ухо.
— К чему зовет народ эта непристойность, государь?! — взвизгнул тайный советник.
— Да, да… к чему?
— К разврату! И опасному панибратству между дворянством и крепостными. В результате в государстве заводятся незаконнорожденные разночинцы со знанием французского языка, то есть с мыслями черни и языком знати, а дальше… что будет дальше?
Александр промокнул глаза платком.
— Что — что?
— Революция! Ваше величество помнит о страшном конце Людовика XVI?
— Кажется, у него был сифилис?
— Нет, но его кастрировали. То есть обезглавили.
— Несчастный Людовик! — Царь бережно провел платком по шее. — Как вы думаете, Акакий Филиппыч, не от того ли у нас принято изъясняться по — французски, что самые пикантные книги написаны на этом языке? В моей библиотеке вся порнография на языке Вольтера и Парни!
— Возможно, ваше величество. Но никаким «Проделкам маркизы» не сравниться с одами Баркова. У него — строфы без мата не найдешь! Я только вчера перечитывал, бля. Ой!
— Это, кстати, заметно.