Сергей Удалин – Не ходите дети... (страница 43)

Так-то вот, студент, с тобой тут считаются. Мотай на ус. Хороший же из тебя получится вождь, если простой воин за тебя решает, куда идти и с кем разговаривать. А ты размечтался – историю изменить. Ну-ну!

Нет, пора рвать когти, пока ещё есть возможность.

– Гарик, не забудь – в полночь у кривых деревьев, – вполголоса напомнил он юноше и якобы покорно опустил голову, на самом деле исподлобья высматривая оптимальный маршрут бегства.

Но и с этим облом приключился. Из кустов появились новые стражники, ещё пятеро. А за ними к ручью прошаркал закутанный в балахон сгорбленный старикашка. Только длинные костлявые ноги и лысая голова торчат наружу. Хлаканьяна пожаловал. Улыбается, сморчок поганый! Доволен, даже грудь свою впалую, чахоточную пытается выпятить. И что-то там у него поблескивает в складках одежды, какое-то причудливой формы ожерелье.

Ёкарный бабай, да это же часы! Его собственные «Дюбуа». Да другим тут и взяться неоткуда. Последний раз Шахов видел их на руке у Новавы, когда уходил из крааля кузнеца.

Андрей почувствовал, как что-то кольнуло его в поясницу, пробежалось по спине и развернулось в мозгу пульсирующей, резкой болью. Значит, это всё-таки был ты, гнида!? Сжёг детишек, а теперь ещё и гордишься этим, напоказ выставляешь! Да я тебя голыми руками…

– Убью, с-с-сука! – зарычал он и бросился на Хлаканьяну.

Вернее, хотел броситься, но стражники не позволили. Замахнуться ассегаем и точно метнуть его с такого короткого расстояния вряд ли у кого-нибудь получилось. Об этом Шахов успел подумать, несмотря на захлестнувшее его бешенство. Но ребята поступили проще и эффективнее – подсунули древки копий ему под ноги. Деревяшки, конечно же, не выдержали напора его девяносто двух килограммов, треснули. Но ноги всё-таки заплелись, и Андрей повалился лицом в траву.

Охранники и дальше действовали чётко и слаженно, не хуже омоновцев. Навалились всем скопом на Шахова, прижали к земле, завели руки за спину и скрутили верёвками. Видать, заранее подготовились. И поскольку Андрей продолжал рычать и ругаться, заткнули ему рот пучком жёсткой, колючей травы.

– Что здесь происходит, Хлаканьяна? – опомнился, наконец, Гарик. – Зачем вы его связали?

– Воин Шаха обвиняется в нарушении обычая сула изембе[5], – важно ответил старик. – Девушка, с которой он обтирал топор, забеременела, и теперь Шаха должен предстать перед судом вождя Сикулуми.

– Не может быть! Здесь какая-то ошибка.

Юноше совсем не нравилось, как обошлись с его другом. Но силой он добиться ничего не мог и попытался разобраться с помощью закона.

– Вождь не ошибается, – сухо возразил Хлаканьяна.

Если бы не кляп, Шахов обязательно высказал бы всё, что думает про этого вождя. И про его советников заодно. А так оставалось только лежать и слушать неуклюжие попытки Гарика добиться справедливости.

– Но я тоже вождь. И я не верю, что этот человек виновен, – упрямо стоял на своём студент. – Я хочу сам допросить его.

Хлаканьяна в раздумье пожевал тонкими, потрескавшимися губами и согласился. Теперь, когда Шаха пойман, можно уже особо и не спешить. Старик подал знак воинам, и те перестали удерживать Шахова, помогли ему сесть и освободили рот от травы.

– Скажи, Андрей, ты обтирал топор после боя с сибийя? – спросил Гарик на языке кумало.

– Ну, обтирал, раз уж у них так положено, – по-русски ответил Шахов, между делом отплёвываясь.

Ярость уже прошла. Осталась только досада на самого себя, за то, что так глупо попался. И на этого мальчишку, пытающегося как-то доказать собственную значимость.

– А ты знаешь, как это делается?

– Да уж не хуже тебя, наверное, – криво усмехнулся допрашиваемый. – Повернул девку спиной, наклонил и обтёр. Велика наука!

Нет, в самом деле, ничего особенно он тогда не почувствовал. Ритуал – он и есть ритуал. Да и девчонка попалась молоденькая, глупая и неумелая. Не стоило бы и вспоминать, да вот заставили.

– Что ты смеёшься, дурак! – теперь уже и Гарик перешёл на русский. – Я ведь не просто так спрашиваю. Надо же было не по-настоящему, а только потереться об неё. Ну, типа, подро… – он запнулся, – помастурбировать.

– Ну спасибо тебе, студент, предупредил, – снова скривил рот Шахов. – А главное – вовремя.

– Так неужели тебе девушка ничего не сказала? – всё больше мрачнел Гарик.

– Ага, стану я каждую соплюшку слушать, как её правильно топор отодрать! – Андрей и сам понимал, что говорит глупости, но никак не мог остановиться. – Лопотала что-то поначалу, а потом втянулась и дальше только похрюкивала от удовольствия.

Юноша недоумённо смотрел на старшего друга. Неужели он не понимает, насколько всё серьёзно?

– Да брось ты, суетиться, студент! – раздражённо буркнул Шахов. – Знал – не знал, говорила – не говорила, какая разница! Им же только повод нужен, чтобы меня порешить. А следующим ты будешь, точно тебе говорю.

Гарик бросил безнадёжное следствие и обернулся к старику.

– Вот видишь, почетный Хлаканьяна, – он улыбнулся с уверенностью, которой на самом деле не испытывал, – я так и думал, что это недоразумение. Шаха просто плохо знаком с обычаями кумало. Надеюсь, когда он принесёт извинения и заплатит выкуп отцу девушки, тот согласиться забыть причинённую обиду.

– Отец девушки не хочет выкупа, – проскрипел в ответ советник, и его прячущиеся в морщинах глаза злобно сверкнули. – Сикулуми требует наказания виновного.

– А при чём здесь Сику…

Гарик едва не прикусил язык, поняв, что означает упоминание вождя в разговоре об отце опозоренной девушки. Нехорошее предчувствие шевельнулось в его душе, но юноша поспешно отогнал его. У Сикулуми шестеро дочерей. Не может быть, чтобы беда случилась с его невестой. Он бы знал. Ему бы сказали.

– А как зовут эту девушку? – насколько смог равнодушно поинтересовался он.

– Зембени, – глухо отозвался старик, и Гарику опять почудилось злобное торжество в его прищуренных глазах.

Впрочем, в следующую же секунду юноша перестал видеть. Всё заслонила одна воображаемая картина – стоящая на четвереньках, стонущая от наслаждения невысокая пухленькая чернокожая девушка. Зембени, его невеста. И пристроившийся сзади, похотливо ухмыляющийся старый кобель Шахов.

Гарик резко обернулся к сидящему в прежней позе пленнику.

– Она говорила тебе, что она – дочь вождя?

Голос юноши срывался на истерический визг, но сейчас он уже не следил за тем, какое впечатление производит на окружающих.

– Может, и говорила, – неохотно признался Андрей. – Но я не очень-то и прислушивался. Их послушаешь, так у каждой папаша, как минимум, нефтяной магнат.

– Ты… – Гарик подскочил к нему, замахнулся, но так и не смог ударить связанного. – Да ты… – снова начал он и опять не хватило слов. – Не мог, что ли, другую бабу себе найти? – выпалил, в конце концов, юноша, хотя собирался сказать совсем другое. Грубое. Отвратительное. Непоправимое.

Интеллигентское воспитание сказалось. Гены мамашины, которая поплакала малость, когда отец её бросил, а потом утёрлась и всю жизнь только и делала, что безропотно терпела насмешки окружающих. Гарику тоже хотелось плакать. Но он же вождь гордого африканского племени. Вожди не плачут. Только слёзы предательски наворачиваются на глаза. Нельзя, чтобы воины видели его таким.

– Эх, ты… – повторил юноша, махнул обречённо рукой, развернулся и убежал в заросли, подальше от любопытных глаз.

Шахов сочувственно посмотрел ему вслед, но не более того. Никакой вины он за собой не чувствовал, раскаяния – тем более. Так уж вышло.

А Хлаканьяна расценил действия юноши, как согласие на арест обвиняемого, и приказал воинам вести его к краалю.

* * *

Суд Сикулуми длился недолго. Может, ещё и потому, что внезапно разразился ливень. Мокнуть под ним, изображая серьёзное разбирательство, вождю не хотелось. Адвоката Шахову не предоставили, свидетелей не заслушивали. Только обвинение и приговор. Собственно, Андрей не особо и удивился, услышав его.

– Ты нарушил закон, и поэтому должен умереть, – просто и без затей объявил Сикулуми. – Будешь есть землю[6]. Такова воля вождя.

Ах вот как! Вот что означала эта испачканная в земле ложка, которую любезный вождь подарил ему на дорогу. Вот чего испугался тогда бедный Какака – увидеть своими глазами приказ убить гостя. Значит, Андрея давно уже записали в покойники. И опасную дорогу к колдуну, проходящую мимо брода, указали неспроста. Убьёт этот придурошный Страж Шахова – и возиться с ним больше не придётся, убьёт Шахов Стража – тоже неплохо, хоть какая-то от него польза. Мудрый человек этот Сикулуми, ничего не скажешь.

– Ты заслуживаешь смерти, – продолжал тем временем вождь. – Но ты храбро сражался, и дарю тебе право умереть смертью воина. Тебе не разобьют голову дубинкой, как поступают с другими преступниками. Ты умрёшь от удара ассегая. Твоего собственного ассегая.

Приговорённый молча смотрел на судью. Чем-то он очень мешал этому толстому, добродушному с виду человеку. Мешал настолько, что тот даже решился предать огласке неприятность, случившуюся с его дочерью, лишь бы иметь повод расправиться с неугодным чужаком. А может, и не было никакой неприятности, подстроено всё. Разыграли представление, дешёвую мексиканскую мелодраму. Вот только непонятно, в чём же его настоящая, не выдуманная вина? Теперь уже, наверное, и не будет понятно.