Сергей Удалин – Не ходите дети... (страница 41)

Он быстро сбился с дыхания, пару раз споткнулся, на ходу громко и от души выматерился и от этого стал дышать ещё тяжелее. Гулко отдавались в висках удары сердца, суматошно скакали в голове мысли. Нет, не может быть! Мало ли что этот бздиловатый Какака рассказывает. Да и далековато отсюда до сожжённого крааля Кукумадеву. С какой радости разбойники сюда попрутся? Может, это просто кустарник где-то поблизости выгорел. Ведь росли же возле становища кузнеца какие-то кусты. Зачем сразу о плохом думать? Может…

Нет, теперь уже не может. Вот он, крааль Бабузе. Вернее, то место, где он стоял. Чёрный, ровный выжженный круг на склоне невысокого холма. Слишком ровный для обычного пожара. Серый пепел, лениво перекатываемый ветром. И вдоль границы пепелища множество звериных следов, напоминающих собачьи. Гиены. Падальщики. Трупоеды.

Андрей судорожно сглотнул, потом попытался сплюнуть, но слюны не было.

Может быть, у кумало такой обычай – перебираясь на новое место, сжигать прежнее жилище. А гиены? Допустим, они доедали сдохшую корову. Отчего сдохшую? Ну, мор какой-нибудь. Поэтому Бабузе и решил переселиться, пока всё стадо копыта не отбросило. А возможно, и не только стадо. И крааль он, получается, сжёг для того, чтобы зараза дальше не распространилась?

Вроде бы всё сходится. А с Кукумадеву та же беда приключилась, так что ли? Хорошо, пусть так, но почему тогда Какака про эпидемию ничего не знал? Он ведь боялся всего на свете – и злых духов, и разбойников, но только не мора. Хотя, кто сказал, что причина в обоих случаях должна быть одной и той же? Там, может, действительно разбойники деревню сожгли, а здесь – сами жители от болезни спасались.

Но раз так, то они наверняка оставили бы какой-то знак, где их искать. Но Шахов нигде не видел никаких подсказок. Ни на пепелище, ни в окружающем его кустарнике. Хотя… вон там, в просвете между двумя кустиками акации что-то темнеет. То ли любопытный бабуин, то ли… А что тут, собственно, может быть интересного? Или хотя бы съедобного. Ну-ка, покажись, кто ты есть?

Андрей успел сделать всего пару шагов, как бабуин поднялся на задние лапы и рванул в заросли. Нет, врёшь, не уйдёшь! Он определил направление, в котором скрылся неизвестный, и бросился напрямик через колючие кусты. В расчётах он не ошибся и через минуту догнал беглеца. Не пришлось даже демонстрировать прыжок гепарда, чтобы сбить его с ног. Жалкий, измазанный пеплом и глиной, закутанный в лохмотья негр сам остановился, почувствовав, что ему не скрыться от преследователя. Он съёжился, поднял руки, защищая голову от возможного удара, но даже и не думал сопротивляться. А Шахов, наоборот, руки опустил. Обижать убогих не в его принципах.

Незнакомец, не дождавшись репрессий, поднял голову и удивлённо посмотрел на преследователя. Потом протёр кулаком глаза, подошёл вплотную, протянул руку и с опаской коснулся плеча Андрея, словно проверяя, не признак ли перед ним, и только затем едва слышно прошептал:

– Шаха, ты вернулся.

– Мзингва? – скорее догадался, чем узнал его Шахов. – Что с тобой? А где Бабузе? Где все остальные? Где Новава?

С каждым вопросом зулус только сильнее съёживался, горбился, пригибался к земле. Впрочем, не так уж он и изменился. Просто посерела кожа, ввалились щёки, отвисла и мелко тряслась челюсть, а глаза расширились и занимали теперь чуть ли не пол-лица. Такое выражение безысходного, покорного ожидания боли бывает разве что у пациентов стоматолога. Казалось, он боится даже громко говорить.

– Шаха! – вцепился он в руку Андрея. – Отведи меня домой. Я не хочу здесь оставаться. Он приказал убить всех, а меня не убили. Они вернутся за мной.

– Кто «они»? – растерянно переспросил Шахов. – Разбойники? Кто им приказывал? Что тут вообще произошло? Ты можешь мне объяснить?

Мзингва молчал и лишь испуганно отступал в заросли. По-хорошему нужно было бы оставить его в покое, дать возможность прийти в себя. Но Андрей не мог позволить себе такую задержку. Пусть даже он сам уже обо всём догадался и теперь испуган лишь чуть-чуть меньше зулуса. Именно потому что сам испуган. Потому что это касается и его тоже. Он должен знать всё, со всеми подробностями. И Мзингве придётся рассказывать, как бы ни было ему больно вспоминать. Придётся.

И уже через полчаса он вытянул из шофёра все воспоминания, до последней мелкой детали.

* * *

Мзингва быстро оправился от раны, полученной на корриде. Уже на третий день ему надоело неподвижно лежать в хижине, пить горький настой и слушать укоризненные причитания старшей жены Бабузе. Шофёру хотелось говорить самому, рассказать о великой битве кумало с трусливыми сибийя, о подвигах своего друга Шахи. Пусть он ничего этого и не видел, но слышал подробности от тех, кто сражался рядом с белым воином. Только рассказывать по-настоящему эти ребята не умели. А вот в исполнении Мзингвы сказание о Шахе прозвучит так, что его запомнят на долгие годы и будут называть сыновей именем великого героя.

В общем, зулус соскучился по слушателям, воспользовался тем, что строгая надсмотрщица занялась приготовлением обеда, улизнул из крааля и направился к соседям. Приняли рассказчика как всегда радушно, угощали, не скупясь, и с пивом шофёр немного перестарался. Он отрубился прямо за столом. То есть, не в буквальном смысле, потому как столов у кумало не было. Просто Мзингва задолго до конца пира завалился на бок и заснул. Хозяин не рискнул беспокоить уважаемого гостя, к тому же совсем недавно получившего серьёзное боевое ранение, а только бережно перенёс его в угол хижины, где герой проспал почти до рассвета. А проснувшись, сразу засобирался домой. Если ещё не хватились, может, всё и обойдётся, а поутру старая ведьма ему такую взбучку устроит, что и во двор больше без сопровождения не выйдешь.

Однако ещё до того, как Мзингва увидел крааль кузнеца, он понял, что пробраться домой, не поднимая шума, не получится. Там и так было слишком шумно. Крики, ругань, собачий вой и детский плач. И пламя, поднимающееся высоко в небо. Надо же, пожар! Кто ж это недосмотрел? И не потому ли, что все были заняты поисками Мзингвы?

Возникшее поначалу желание бежать на помощь тут же пропало. Сейчас попадаться кузнецу под горячую руку не стоит. Бабузе может и позабыть, что перед ним раненый. Приложит своим железным кулаком в ухо – мало не покажется. Мзингва свернул в сторону и осторожно, за кустами, начал подбираться к краалю.

В отблесках пламени трудно было разобрать, что же там всё-таки происходит. Но Мзингва сразу определил, что народу вокруг крааля собралось гораздо больше, чем жило в нём. И что-то непохоже, чтобы они старались потушить пожар. Наоборот, время от времени кто-то подходил к объятой пламенем изгороди и швырял через неё охапку хвороста. А остальные стояли неподвижно, окружив горящий крааль со всех сторон, и не делали даже попыток помешать поджигателю. И все они были взрослыми мужчинами, воинами. А где же жёны и дочери Бабузе, его внуки и внучки? Мзингва ясно слышал детские и женские крики, но всё никак не мог определить, откуда они доносятся. Или не хотел определять. Потому что получалось, что кричат они прямо из центра пожара. За каким чёртом их понесло в огонь? И о чём думали мужчины, почему не остановили их?

Вдруг в языках пламени Мзингве почудилась невысокая, какая-то бесформенная фигура. Лишь спустя несколько мгновений он осознал, что это была женщина, прижимающая к груди ребёнка. Они беспорядочно металась среди горящих хижин, но потом всё же отыскала дорогу к уже повалившейся изгороди. Тут один из мужчин махнул рукой и тонкая длинная тень полетела от него в сторону женщины. Та остановилась, пошатнулась и упала на спину, и в искрах пожара ещё долго виднелось древко ассегая, торчащее у неё из груди.

Мзингва онемел и оцепенел от ужаса. Но боялся он не за свою жизнь, этот страх пришёл позже. Просто зулусу никогда раньше не приходилось быть свидетелем такого безжалостного убийства. А через несколько мгновений картина повторилась. Возможно, не один раз. Мзингва смутно помнил, что происходило дальше. Кажется, он потерял сознание. Во всяком случае, память не сохранила момента, когда пожар стал стихать, и палачи покинули место казни.

– И никого не осталось в живых? – через силу выдавил из себя Шахов.

– Никого, – прошептал в ответ зулус. – Я проверял.

– Но кто их убил? За что?

Слова давались Андрею тяжело, но он продолжал допытываться, понимая, что никогда не решится вернуться к этому разговору.

– Не знаю, – выдохнул Мзингва.

– Как это не знаешь? – раздражение придало Андрею сил. – Сам же говорил: «он приказал всех убить». Кто он?

– Темно было, не разглядел.

– Но голос-то ты слышал? Какой он был, молодой?

Мзингва чуть ли не ненавистью посмотрел на Шахова. Долго его ещё будут пытать? Какая разница – старый, молодой? Что это изменит? Но упрямый белый человек не отставал и повторил вопрос:

– Молодой?

– Нет, – сквозь судорожно стиснутые зубы ответил зулус. – Приказывал старик.

– Какой старик? – грозно навалился на него Андрей. – Ты не узнал его?

Мзингва молча покачал головой. Будь его воля, он не только узнавать, даже думать об этом не стал бы. По его серому, измазанному пеплом лицу текли слёзы, прокладывая свежие тёмно-коричневые дорожки к трясущимся губам.