Сергей Удалин – Не ходите дети... (страница 33)
Да, в общем-то и без удочки хорошо. Шорох листьев от небольшого ветерка смешивается с плеском воды, едва уловимо пахнет чем-то приятно-оранжерейным. Наверное, вон от тех лилий на другом берегу. Возле них деловито рассекают воду то ли перекормленные чайки, то ли, наоборот, сильно отощавшие пеликаны. А вдоль камышей бродит по мелководью парочка цапель непривычного серо-голубого цвета[11]. Или это журавли такие местные, кто их разберёт? Может, и лягушки где-то здесь есть, но попрятались от этих самых цапель. А чуть поодаль, опять же на той стороне реки вышла на водопой изящная рыженькая газелька. Опасливо покосилась на Шахова, но решила, что он ей ничем не помешает, наклонила шею к воде и принялась неторопливо, как-то очень воспитанно и культурно утолять жажду.
Шахов блаженно зажмурил глаза, пошевелил пальцами ног и почувствовал, что рана его совсем уже не беспокоит. Эй, кто-нибудь, разбуди, что ли, через полчасика! Потому что всё-то нужно до заката в стойбище возвернуться.
Насчёт полчасика Андрей явно погорячился, и минуты не прошло, как его вывел из нирваны шумный всплеск на противоположном берегу, тут же многократно усиленный криками отчаянно колотящих крыльями по воде птиц. Шахов открыл глаза и успел разглядеть отпрыгивающую в заросли газельку и погружающуюся в воду грязно-зелёную, непропорционально вытянутую зубастую пасть.
Ёкарный бабай – крокодил! Решил красавицей этой, скромницей с изящными манерами, пообедать, да промахнулся. Она, умничка, оказывается, не только глазёнками хлопать умеет, но ушки востро держать.
М-да, она-то умничка, а вот сам Шахов? Родину он, понимаете ли вспомнил, сопли распустил. Тут тебе, дорогуша, не средняя полоса. Это Африка, со всеми её прелестями. Слава богу, что этот чемодан недоделанный выбрал себе кусок повкуснее, на волосатые Шаховские лодыжки не позарился. А то бы сейчас не до смеху было.
Словно подтверждая его мысль, откуда-то из-за кустов донёсся громкий хохот. Хриплый, захлёбывающийся злобой, с явно чувствующейся сумасшедшинкой. Андрей непроизвольно вздрогнул. Ему, конечно, приходилось уже слышать смех гиены, но всё больше издалека, по ночам. И не так неожиданно. Да, ладно, чего уж там, испугался он. Крокодила испугаться не успел, а от этого идиотского смешка чуть сам умом не тронулся. Вот ведь мерзкая тварь, и по внешнему виду, и по существу.
– Заткнись, скотина!
Андрей подобрал валяющийся на берегу средних размеров булыжник, вскочил и с разворота запустил его в кусты, за которыми хохотала гиена. И тут же вновь услышал смех. С другой стороны. И не такой противный. Наоборот, очень даже приятный девичий голосок. Обернувшись, Шахов свирепо посмотрел на его обладательницу, выглядывающую из прибрежных тростников.
Мордашка у неё тоже оказалась не страшная. Коротко остриженные, чёрные курчавые волосы, карие, чуть прищуренные глаза, милый носик кнопочкой, чуточку пухловатые губы, крепкие, относительно белые зубы. Дальше не видно – тростник мешает. В общем, молодая дурёха. Симпатичная, как все в её возрасте, не зависимо от цвета кожи. И, как большинство из них, абсолютно не умеющая себя вести. Кто тебе сказал, детка, что ты имеешь право потешаться над взрослым мужчиной, воином? Ишь, моду взяли! Сначала гиена, теперь эта…
Андрей ещё не знал, что скажет дерзкой девчонке, но уже шагнул ей навстречу. Вернее, хотел шагнуть. Но зацепился за корень той же ивы и лишь чудом не рухнул лицом во влажную, перемешанную с песком землю. Устоял, и даже ногу, в общем-то, зашиб не сильно. Но злость и возмущение прошли. Зато воздушно-капельным путём ему передалось веселье девушки. Шахов хмыкнул, вдруг вспомнив подходящий к случаю анекдот про Штрилица, напоровшегося на сук: «Шли бы вы домой, девочки! Война всё-таки».
Впрочем, не такой уж и подходящий. В том-то и дело, что война, и по здешним понятиям без девочек тут обойтись никак не возможно…
* * *
Солнце ещё не успело скрыться за холмами, когда Шахов подошёл к краалю Сикулуми. И ещё издали услышал песню. Не то чтобы очень содержательную, но зато громкую, торжественную и длинную, из многих куплетов. Слова в ней явно шли уже не второму, да и не третьему кругу, но певцов это не смущало, и хор с энтузиазмом подхватывал каждую фразу солиста:
Мы победили.
Кумало победили врага.
Наши храбрые воины победили сибийя.
Да, да, так и было – мы победили!
Враги побежали.
Сибийя бежали в страхе.
Они испугались храбрых воинов кумало.
Да, да, так и было – они испугались!
В общем, полная чушь, но песня всё равно выходила красивая, мелодичная, завораживающая. Умеют ведь, сукины дети!
Андрей поймал себя на том, что и сам бы с удовольствием присоединился к общему веселью. Вроде бы и устал, и нога всё ещё болела, но вот тянет туда, к этим чужим, диким и невежественным, но, в сущности, очень милым людям. Тянет посидеть с ними у костра, послушать песни, поучаствовать в неторопливых, степенных разговорах старейшин, выпить мутного, кислого, оставляющего на зубах кусочки сорговой мякоти пива. Неужели он начинает привыкать к здешней жизни?
Нет, только не это! Он же хочет вернуться домой, и потому не может, не имеет права ни к чему и ни к кому здесь привязываться. Совсем-совсем ни к кому? А как же кузнец и его сын? Разве это преступление – справиться о здоровье раненого? Чем Бонгопа
хуже Мзигвы, тоже попавшего в передрягу, правда, уже по собственной глупости? Но и его ведь нужно проведать. Или шофёра тоже посчитать чужаком? А может, и Гарика заодно? Так, мол, и так, никто ему нож к горлу не приставлял, к колдуну ехать не принуждал. Сам дурак, что согласился. А уж в вожди парень действительно записался по собственной инициативе. Пусть теперь как хочет, так и выкручивается. А шаховское дело – сторона. Так, что ли?
Андрей и сам понимал, что не так. А тут ещё народный хор затянул новый куплет своей бесконечной песни:
Кумало – храбрые воины.
Шаха – самый храбрый из них.
Он первый бросился на врага.
Да, да, это правда – Шаха самый храбрый!
Вот так! И кому потом доказывать, (да и надо ли?), что дело вовсе не в храбрости, что у него просто не было выбора. Он не мог поступить иначе. И сейчас тоже не может. Хотя бы для того, чтобы никто потом не спел «Да, да, так и было – Шаха бросил своих друзей». Зачем портить хорошую песню?
Андрей, как сумел, поправил изрядно потрёпанный убор из перьев и решительно двинулся к скотному двору, где продолжали восхвалять его подвиги.
Разузнать что-либо о Бонгопе не удалось. Шахова тут же заметили и повели к Сикулуми, желавшему побеседовать с героем. Вождь сидел в почётном углу двора с таким важным видом, будто это он в одиночку победил всех сибийя. Ну, в крайнем случае, с помощью сыновей, так же гордо рассевшихся вокруг него. А вот Гарика нигде видно не было. Возможно, его успели отправить к ндвандве, а может, решили, что одного выхода в свет на сегодня достаточно. Зато мудрый старец Хлаканьяна оказался на своём обычном месте, сидел по правую руку от вождя и размеренно поклёвывал своим длинным носом в такт всё никак не прекращающейся мелодии победной песни.
Впрочем, при появлении Шахова советник тут же взбодрился и уже не спускал с него маленьких, настороженных глаз. Но молчал, то ли уступая слово вождю, то ли просто не считая предстоящую беседу таким уж большим удовольствием. В общем-то, Андрей был с ним в этом солидарен, и поэтому не обиделся.
Тем временем Сикулуми поднялся с места, одёрнул леопардовую мантию и заговорил:
– Мне рассказали о твоей храбрости, Шаха. Какака считает, что только благодаря тебе мы одержали победу. Он, конечно, ошибается, – самодовольно усмехнулся вождь, – потому что не знает о моём замысле. Я хотел, чтобы ваши ибуто первыми вступили в бой, заставили сибийя поверить, что их больше, и они сильнее кумало. И когда они безоглядно бросятся в атаку, появляюсь я с остальным войском и нападаю на врага со спины. Вот тогда бы сибийя получили такую трёпку, какую давно заслужили. Так что ты, можно сказать, спас их от полного разгрома.
Сытая, холёная физиономия вождя не вызывала у Андрея никакого доверия. Скорее всего, Сикулуми сейчас откровенно вешал лапшу на уши окружающим. Пытался представить собственную беспечность хитрым стратегическим ходом. Может, наивные кумало и поверят вождю, но Шахов-то на своём веку видывал людей и похитрожопее.
Но Сикулуми особо изощряться и не требовалось. Кто-то из придворных подхалимов уже затянул на тот же мотив песню о мудрости вождя. Хор послушно подхватил, и теперь уже никто не мог усомниться в том, что так и было задумано, а храбрый, но глупый Шаха едва всё не испортил.
– Но ты, конечно, не виноват, – продолжал выпендриваться вождь. – Ведь ты тоже ничего не знал. Только я всё равно не понимаю, зачем ты в одиночку бросился на целое войско сибийя?
Вот теперь Андрей удивился по-настоящему. Что же тут непонятного?
– Так ведь Бонгопу могли взять в плен.
– И что с того?
Шахов задумался. Сикулуми и в самом деле такой тупой, или прикидывается? Судя по тому, как он ловко отмазался от обвинений в бездарном командовании – нет, не тупой. Тогда получается, что сам Андрей чего-то не понимает.
– Ну, как же? – изложил он цивилизованный взгляд на войну. – Над пленными обычно издеваются, пытают, заставляют выполнять тяжёлые работы. А Бонгопа ранен, он таких условий не выдержит и, скорее всего, умрёт.