Сергей Трифонов – Полет Пустельги (страница 32)
Большинство баварцев, правоверных католиков, продолжали оставаться монархистами. Они желали восстановления монархии Виттельсбахов. К ним, кстати, принадлежал отец Доррит. Самая их активная часть группировалась вокруг монархически настроенных сепаратистов, требовавших восстановления независимости Королевства Баварии. Другая их часть призывала к образованию Дунайской конфедерации, куда бы вошла Австрия. Но под эгидой Баварской монархии. Коммунисты и социал-демократы после разгрома советской власти вели себя осторожно, действовали организованно, но старались избегать любых конфликтов. Из всей этой необъятной по взглядам, особенностям, оттенкам баварской политической палитры национал-социалисты были самой организованной и активной силой.
Я задавал себе вопрос: почему центральное правительство Берлина терпело все это? Только со временем смог на него ответить. Центральная власть просто ничего не могла поделать. Во-первых, католическое, монархически и сепаратистки настроенное население Баварии исторически проявляло недружелюбные чувства к протестантской Пруссии, к либеральному по духу Берлину. Во-вторых, социал-демократическое и либеральное общегерманское правительство подозревалось баварцами в лояльном отношении к коммунизму. Кроме того, баварские власти, подталкиваемые самыми разномастными политическими силами, из вредности мстили Берлину, противодействовали ему во всем. Тем самым негласно оказывали поддержку всем противникам Веймарской республики, в том числе и Гитлеру.
Оккупация в 1923 году французскими войсками Рура довела температуру кипения баварского котла до критической точки. Главную детонирующую роль играл Гитлер, стремившийся установить сотрудничество с правительством Баварии, с местными частями рейхсвера, объединить все правые и националистические силы с целью организации марша на Берлин, свержения правительства Веймарской республики, отмены Версальского договора. Во всех районах Мюнхена формировались штурмовые отряды СА — главная ударная сила НСДАП. Важную роль в этом, насколько я понимал, играл Герман Геринг. Происходили нескончаемые собрания, митинги, учения штурмовиков, их уличные маршировки с партийными знаменами и оружием. Полиция и командование рейхсвера на все это смотрели отрешенно.
Я несколько раз наблюдал Гитлера в редакции партийной газеты «Фолькишер беобахтер», где находилась его штаб-квартира. Он был доведен до отчаянного состояния нерешительностью баварских властей, осторожностью и трусостью высших офицеров гарнизона, постоянными оговорками и новыми условиями, выдвигавшимися монархистами, сепаратистами и сторонниками генерала Людендорфа. Я, конечно, не все понимал в происходившем, но мне было искренне жаль Гитлера, осунувшегося и издерганного Гесса, потерявшего былой лоск и самоуверенность Розенберга. И хотя Гитлер при мне неоднократно говорил «Все! Промедление больше невозможно. Через две недели мы выступаем», я чувствовал, что в его планах что-то нарушено, что-то не клеится. Ничего существенного так и не происходило.
Наконец, в конце апреля был организован большой смотр вооруженных отрядов СА и боевых групп организации «Консул» на Фротманингер-Хайде, которым руководил Геринг. Увидев меня, стоявшего вместе с Гессом, Эрнстом Ремом, Юлиусом Шреком, Розенбергом, неподалеку от Гитлера, подошел Геринг, облаченный в коричневую форму штурмовиков, сшитую из дорогой шерстяной ткани. Его грудь украшали Железный крест 1-го класса, прусский Золотой крест военных заслуг, баварские ордена Военных заслуг всех четырех классов, боевые ордена Брауншвейга, Вальдека, Вюртемберга, Ольденбурга, Саксонии, Австро-Венгрии. На шейной ленте сверкал небесно-синей эмалью престижный орден Pour le Merite (За заслуги). Летчики с уважением называли эту награду «Синий Макс». На левом его бедре красовался необычных размеров кортик, украшенный камнями и золотом. Геринг был весел, доволен собой и полон энергии. Я заметил, что при виде сверкающего Германа лицо Розенберга приняло брезгливое выражение, а Рем, на котором был мундир пехотного капитана с гораздо меньшим количеством наград, плотно сжал губы и просто повернулся спиной.
Геринг по-дружески обнял меня и громко, чтобы слышали все, торжественно произнес:
— Ганс! Ты присутствуешь при великих событиях. Сегодня мы двинемся на город, займем правительственные здания, штабы, казармы. А затем — на Берлин. — Он резко развернулся на каблуках лаковых сапог и направился к Гитлеру.
Дальше происходило что-то невообразимое. Пошел сильный дождь. Вскоре он превратился в ливень. Потоки воды обрушились на колонны штурмовиков, которые вместе с Герингом, скакавшим на коне взад и вперед, промокли до нитки. Часть руководителей штурмовиков, в том числе Рем, требовали марша на Мюнхен. Другие, среди них мокрый и замерзший Геринг, считали необходимым отложить дело до лучшей погоды. Закончилось все тем, что отчаявшийся Гитлер вместе со своими товарищами отправились пить кофе. Штурмовики разошлись по домам.
Вскоре после этого, первого мая, несколько отрядов штурмовиков совершили налет на армейский склад в районе Обервайзенфельда и захватили часть оружия, в том числе пулеметы. Командиры СА, тренировавшие своих подопечных вместе с офицерами рейхсвера на армейских базах, видимо, полагали, что они имеют какие-то права на оружие. Однако армейское командование так не считало и потребовало все украденное немедленно вернуть, иначе виновники налета будут арестованы. Это был несомненный удар по НСДАП и лично по Гитлеру.
Двадцать шестого мая французские власти в Дюссельдорфе казнили за саботаж и шпионаж Альберта Лео Шлагетера, ветерана войны и Добровольческого корпуса. Газеты пестрели сообщениями об этом событии. Патриотические организации решили в память гибели Шлагетера в понедельник 1 июня устроить в Мюнхене грандиозную демонстрацию. Гитлер распорядился, чтобы отряды СА приняли в ней участие и по возможности превратили ее в восстание. Тысячи штурмовиков выстроились на Кенигсплац со знаменами. Звучали патриотические речи. Последним выступал Гитлер. Он произнес зажигающую речь, призывая немцев одуматься и освободить Германию от позора и унижения. Затем он принял парад отрядов штурмовиков, которые прошли строем к церкви Святого Бонифация, что позади Кенигсплац, где лежат останки Людвига I Баварского. Здесь бенедиктинский аббат Альбан Шахлейтер освятил и окропил святой водой знамена штурмовиков и произнес проповедь в поддержку патриотического движения. И на этом все закончилось. Гитлер кипел от бешенства. Ему казалось, что среди руководства СА были предатели.
Такое положение перманентного восстания продолжалось всю весну и лето. Я в силу занятости, конечно, не мог следить за всем происходящим. По некоторым сведениям, почерпнутым мною из газет, из редких разговоров с Гессом, я понимал так, что Гитлеру никак не удавалось окончательно склонить на свою сторону командование рейхсвера в Баварии. Гром грянул осенью.
Было свежо. Ночью прошел дождь и омыл разбитые улицы, полил огороды, повсюду разведенные мирным населением. Деревья и кустарники на фоне больших разрушений как будто хвастливо демонстрировали напоказ свою влажную молодую листву и говорили: «А вот мы выжили! Нам ни до чего нет дела. Главное, вновь пришла весна. И мы опять цветем!»
Кулешов гнал машину на юго-восток, к Фюрстенвальде, куда временно передислоцировали госпиталь для военнопленных. В дальнейшем госпиталь должны отправить еще дальше на восток, в Познань. Окраины Берлина меньше разрушены. Здесь тянулись улицы одно— и двухэтажных домов с цветущими садами. Во дворах, обнесенных мелкоячеистой металлической сеткой, возились немцы. Многие с запозданием сажали картофель и овощи, некоторые в больших дырявых бочках жгли прошлогоднюю листву и мусор, тщательно собранный ими с наружной стороны заборов вдоль дороги. Проезжую часть быстро очищали от разбитой боевой техники. Рабочие колонны военнопленных засыпали воронки и вырытые повсеместно траншеи кирпичным боем, осколками бетона, стекла. Они проворно и тщательно приводили в порядок основные дорожные магистрали и идущие вдоль них тротуары.
За городом дорога побежала вдоль Шпрее. Справа от шоссе до берега ярко зеленела густая молодая трава, явно сеянная, многолетняя. Слева тянулись чистые и ясные сосновые боры. В прогалинах между ними, куда вели дорожные ответвления, виднелись фольварки, бюргерские хутора. Савельеву впервые за долгое время стало хорошо и покойно. Он оглянулся. Сизова, укрытая шинелью, в лихо заломленной на бок пилотке удобно расположилась на заднем сиденье. Ее лицо на ветру разрумянилось. Глаза сияли счастьем и надеждой. Она высунула руку из-под шинели и погладила его по голове.
Кулешов, поправив зеркало заднего обзора, улыбнулся, крякнул и спросил разрешения закурить.
— Товарищ майор, — выдохнув дым и хитро прищурившись, обратился он к командиру, — я вот давно хотел у вас спросить. От чего это так получается: фрицы нами побиты, значит, армия наша сильнее оказалась. Значит, промышленность наша мощнее, сельское хозяйство тоже. Понятно, что и природа наша богаче, и людей у нас больше. А поглядишь кругом и диву даешься. Дороги ихние не в пример нашим. Да и дорог-то у нас путевых нет нигде. Одни направления. А города у них какие! Про деревни я и не говорю. За наши просто стыдно. Люди справно одеты и обуты. На бабку сзади поглядишь и не поймешь, то ли молодуха идет, то ли фрау какая на свидание торопится. Вот я в толк и не возьму, отчего Германия, воевавшая пять с половиной лет, живет лучше нас?