Сергей Трифонов – Полет Пустельги (страница 34)
Гитлер требовал от всех соратников, союзников и временных попутчиков только одного: действий. Он видел и понимал, что инициатива в его руках. По его требованию партия сняла на целую неделю один из самых крупных мюнхенских залов «Циркус-Кроне», где он день и ночь выступал перед различной аудиторией. По словам Гесса, Гитлер произнес там ряд своих лучших речей. А выступление перед студентами города было признано шедевром ораторского искусства. Гитлер назначил день восстания на воскресенье 4 ноября, День поминовения павших. Однако власти, разрешив проведение митинга НСДАП, запретили в этот день всем без исключения группировкам маршировать по городу с лозунгами, транспарантами и знаменами. По окончании митинга колонны штурмовиков со свернутыми знаменами направились к Марсову полю. Но тут вдруг второй батальон полка СА «Мюнхен» под командованием уважаемого ветерана войны обер-лейтенанта Вильгельма Брюкнера развернул знамена и повернул к центру на Арнульфштрассе. Там он столкнулся с сильным полицейским кордоном. Произошла жестокая стычка. Появились раненые. Гитлер немедленно послал Геринга и Рема к фон Кару выразить протест по поводу жестокого обращения полиции с мирными демонстрантами. Инцидент был все же улажен. Но он показал, что фон Кар был либо не способен подавить НСДАП, либо не желал этого, преследуя свои политические интересы. Вскоре он известил через прессу, что правительство Баварии 8 ноября в пивной «Бюргербройкеллер» организует митинг и что лично он выступит с важным правительственным заявлением.
«Бюргербройкеллер» считался очень уважаемым в Мюнхене пивным залом, завсегдатаями которого были весьма состоятельные люди. Он находился примерно в километре от центра вверх по Розенхаймерштрассе, на восточном берегу Изара. Гитлер, Гесс, Геринг, Розенберг и многие участники этих событий позже рассказывали мне в деталях о тех событиях. Митинг, в котором приняли участие более трех тысяч человек, был назначен на восемь вечера. Полиция заранее оцепила весь район. Фон Кар долго и монотонно говорил об особой исторической роли Баварии. Штурмовые отряды СА, оттеснив полицию, плотным кольцом окружили здание пивной, перекрыв все входы и выходы. В 20.45 Гитлер в сопровождении Геринга, Гесса, Аманна, Шауба, Розенберга пробился сквозь толпу к выступавшему, встал на стул и громогласно заявил:
— Разразилась национальная революция! Рейхсвер за нас! Наш флаг реет над его казармами!
Затем он пригласил фон Кара, генерала фон Лоссова, фон Зайсера, генерала Людендорфа и еще некоторых политиков пройти в соседнее помещение. Геринг в это время взобрался на трибуну и командирским тоном сообщил присутствующим:
— Руководители некоторое время будут совещаться. Всем остальным оставаться на своих местах. — Затем, несколько смягчив ноты, продолжил: — В любом случае тут есть пиво, чтобы выпить.
Через полчаса в зале появились совещавшиеся. Гитлер сделал краткое заявление о том, что сформировано национальное правительство. Все партнеры принесли присягу верности Баварии и германскому народу. Затем весь зал, стоя, с воодушевлением спел «Дойчланд юбер аллес». Чуть позже фон Кар и фон Лоссов, еще раз уверившие генерала Людендорфа, что не изменят данному слову, покинули зал.
А в это самое время из Берлина генерал фон Сект по телефону отдал распоряжение командованию гарнизона подавить путч, а его руководителей арестовать. К утру армейские подразделения блокировали отряд штурмовиков и курсантов военного училища во главе с Эрнстом Ремом, засевший в захваченном ими здании Военного министерства Баварии. Фон Кар, фон Лоссов и фон Зайсер укрылись в казарме 19-го пехотного полка и сделали заявление, в котором они отказывались от союза с Людендорфом и Гитлером, объявляли их зачинщиками мятежа и требовали немедленного ареста. Одновременно сообщалось, что решением правительства Баварии запрещалась деятельность НСДАП, ее организации, отряды СА, «Оберланд» и «Военное знамя рейха» считались распущенными. Гитлер был деморализован. Только Людендорф настаивал на решительных действиях. Он потребовал собрать все силы в кулак и занять центр города. Генерал был уверен, что после этого войска и полиция перейдут на его сторону, и будут выполнять его приказы.
По приказу Людендорфа студенческий отряд СА во главе с Гессом захватил Мюнхенскую ратушу, взял в заложники обер-бургомистра и ряд депутатов города. Затем трехтысячная колонна, состоявшая из сторонников НСДАП и ветеранов войны во главе с Гитлером и Людендорфом, под охраной штурмовиков двинулась от «Бюргербройкеллер» к центру города. Их целью было здание Военного министерства. Требовалось деблокировать отряд Рема и взять под контроль правительственные здания. На мосту Людвига их остановила полиция, но вышедший вперед Геринг уверил, что, если их не пропустят, они расстреляют заложников. После этого колонна беспрепятственно направилась в сторону Мариенплац, затем к Одеонсплац. У Фельдхеррнхалле она была вновь остановлена усиленным отрядом жандармерии. Переговоры результатов не дали. Командовавший жандармами Фрайхер фон Годин отдал приказ стрелять. В перестрелке погибли три жандарма и шестнадцать штурмовиков. Десятки с обеих сторон были ранены. Геринг получил две пули в пах. Гитлера, Людендорфа, других лидеров мятежа, а также всех раненых увели штурмовики СА. Жандармы и полиция помех им не чинили.
Так закончились события, вошедшие в историю Германии как «Пивной путч». В этот день я вернулся из Цюриха и готовил со своим механиком самолет к завтрашнему рейсу в Вену. Среди служащих аэродрома ходили слухи о каких-то событиях в городе, но я настолько устал, что мечтал поскорее приехать домой, увидеть Доррит, поужинать и лечь спать. До дома я добрался к девяти вечера. Доррит была встревожена. Помогая мне снять кожаное пальто, она шепнула:
— У нас Рудольф. У него большие неприятности.
В углу гостиной в кресле у зашторенного окна сидел с закрытыми глазами Гесс. При слабом свете торшера лицо его мне показалось бледным и изможденным. Его изрядно потрепанная одежда выдавала, что Гессу пришлось участвовать в какой-то переделке. Рядом на журнальном столике стояли две чашки недопитого кофе. Гесс, услышав мои шаги, встрепенулся, порывисто поднялся, обнял меня и нервно проговорил:
— Ганс. Все кончено. Партию запретили. Нас предали все. Гитлера и меня ищет полиция. Надо бежать.
Я усадил его в кресло, сел перед ним на стул и тихо, как будто нас могли подслушивать, сказал:
— За ужином все расскажешь. Завтра утром я лечу в Вену. У тебя там есть надежные люди, у которых можно переждать?
Гесс утвердительно кивнул головой. Я, взяв его за руку, продолжил:
— Отлично. Я беру тебя с собой. Вылетаем в десять. Какие-либо документы с собой есть?
Гесс снова кивнул головой и сказал:
— Не беспокойся, Ганс, и документы и деньги с собой.
— Отлично. — Я поднялся, достал из шкафа чистое белье, один из своих костюмов, в который Гесс уже как-то раньше облачался, и передал ему. — Пока Доррит готовит ужин, прими ванну.
За ужином Гесс начал свой рассказ о событиях, изложенных мною ранее главным образом с его слов. И продолжал его до глубокой ночи.
Утром на аэродроме я купил на имя некоего бизнесмена Курта Альтмана билет на мой рейс и вместе с еще одним пассажиром без всяких приключений доставил Гесса в Вену в целостности и сохранности. В тот же день на аэродром Мюнхена нагрянула полиция. По всей видимости, кто-то из обслуживающего персонала аэродрома признал в предъявленных полицейскими фотографиях Гесса и указал, что Ганс Баур вывез его в Вену. Такова краткая история отстранения меня от исторического полета на Дальний Восток в 1926 году. Так я превратился в политически неблагонадежного гражданина Веймарской республики. В этом же году я вступил в НСДАП.
Занавеска отодвинулась, и Баур увидел тех самых русских офицеров, которые его допрашивали позавчера. Или раньше? Он закрыл глаза. Он уже не помнил, когда это было. В голове вертелось: «Сколько же дней прошло с момента пленения? Что будет с ногой? Она болит невыносимо. Врачи говорят, что окончательный диагноз возможен только в стационарном госпитале после серьезного обследования. Врут, наверное. Хотя, может, и не врут. Госпиталь ведь эвакуационный. Здесь и оборудования, похоже, никакого нет. А все же хорошо, что пришли эти майор, похожий на молодого профессора, и красивая лейтенант-переводчица. Нужно собраться, напрячь все силы и обязательно поговорить с ними. Да, помню. Они говорили, что из военной контрразведки. Это, насколько понимаю, лучше, чем их секретная полиция НКВД. Во всяком случае, мне так говорили Борман, генерал Кребс, или еще кто-то, уже не помню. Они считали, что у русских в военных спецслужбах работают более интеллигентные люди. Они должны знать о моей дальнейшей судьбе. Они не могут не знать. Все, надо открывать глаза. Надо говорить с ними». Он с огромным усилием разомкнул веки и приподнялся. Медсестра подложила ему под спину вторую подушку, ввела обезболивающее, вытерла марлевым тампоном пот с его лица и вышла.
Савельев и Сизова не узнали своего подопечного. За два дня он из волевого, энергичного и самонадеянного генерала СС превратился в дряхлого старика. Кожа на лице сморщилась, приняла землистый оттенок. Щеки впали. Глаза походили на две черные дыры под высохшим мхом бровей. Он тяжело дышал. Было видно, что ему плохо. Майор и лейтенант расположились на стульях в проходе между двумя кроватями. Они приготовили чистые листы, и Савельев начал допрос: